лестницу к стене!
Сестры разжали объятия и почти одинаковым гибким движением схватились за свои луки. А Хель уже подбегала к стене с взведенным арбалетом…
Так тянулся день за днем. Девушки уже давно перестали их считать. И каждый день был похож на другой: вой харадримов под стенами, руки, уставшие натягивать тетиву, короткий сон-полузабытье, не приносящий отдыха и неизменно прерывающийся криком часового: "Тревога!". На четвертый (десятый? двадцатый?) день осады харадримы куда-то отодвинулись, и Хель воспользовалась короткими минутами передышки, чтобы собрать стрелы и заодно принести немного топлива для костра. Первая вылазка окончилась удачно, но во время второй харадримы выследили ее. Хель со всех ног кинулась к башне, но стрела, пущенная одним из харадримов, догнала ее. Она впилась в плечо девушки, но и этого было более чем достаточно — теперь Хель не смогла бы сама закрыть вход в Амон-Лоин, слишком большое усилие требовалось для этого. Трое или четверо южан ворвались в проем стены вслед за девушкой. Но здесь их уже поджидали с мечами Иорет и Ланор. У Двери Трех Рун завязалась короткая и ожесточенная схватка, пока Ланор не сумела закрыть вход. Внутрь башни удалось проникнуть лишь одному харадриму, и девушки прикончили его быстро и без лишних эмоций.
И все началось сначала. Харадримы откуда-то притащили еще один таран и начали равномерно колотить им в Три Руны, видно, решив, что это уязвимое место башни. Но вскоре сломанный таран показал им, как они заблуждались. И снова девушкам пришлось встать насмерть у стен, отталкивая и поджигая осадные лестницы, перерубая веревки и стреляя, стреляя без конца… День сменился ночью, и вновь над башней проступило серое утро, но четыре защитницы Амон-Лоина, казалось, даже не заметили этого. Ранена уже была не только Хель, но и Ланор. Только дочерей Эрверна Итильского судьба почему-то берегла…
А ближе к вечеру, когда багровое солнце медленно покатилось к пыльному горизонту, произошло непонятное. Полчища Харада, яростно и бессильно бившиеся об Амон-Лоин, вдруг отхлынули прочь от его стен и торопливо скрылись на северо-востоке, словно выполняя чей-то молчаливый приказ. Тьма окутала Амон-Лоин, тьма и тишина такая, что, казалось, каждое еле заметное движение эхом отдается в горах. И вместе с ними на башню вернулась липкая тень страха и протянула свои лапы к гаснущему сигнальному костру.
Девушки жались к этому огню, как к своей последней надежде на спасение. Каждая чувствовала, что это неестественное спокойствие — лишь затишье перед страшной грозой, которая сметет с лица земли не только их самих, но и эту древнюю горделивую башню, а может быть, даже прекрасный, цветущий Дол-Амрот и там, на севере — Минас-Тирит, из последних сил сдерживающий вражьи войска…
И тогда, отгоняя прочь страх и тьму, снова зазвучал голос Иорет, и ему вторила ее лютня. Песни сменяли одна другую — то гордые и суровые напевы, зовущие людей в бой, то тревожные, манящие вдаль эльфийские мелодии. А когда лютня умолкла, Иорет начала рассказывать о своих странствиях на севере, о Золотых Лесах Галадриэли, о Раздоле, где она впервые узнала тайну своего рождения… Девушки слушали ее по-разному. Взгляд Хель был настороженным — как и все ристанийцы, эльфам она не доверяла.
Ланор, наоборот, слушала с искренним интересом, так как со времен Нимродэли в Дол-Амроте сохранилось особое отношение к Дивному Народу. Талнэ сидела боком к Иорет, и та не видела ее лица, но догадывалась, что сестра, хоть и прислушивается к рассказу, на самом деле думает о чем-то своем и печальном.
Видно, немало пришлось ей вынести за эти двенадцать лет…
— Говорят, что опасно смертному своей волей искать встречи с эльфами, — внезапно проговорила она. — А еще говорят, что в молодости наш отец Эрверн бывал в Лориэне — и все же вернулся…
— Он действительно бывал там, — не сразу ответила Иорет. И всю оставшуюся жизнь не любил об этом распространяться, — она не добавила, что именно там Эрверн Итильский встретил ее мать Эленни Эреджин, когда-то жившую в Остранне, маленькую эльфинку с большими глазами, наполненными печалью.
Холодный порыв ветра налетел с севера, и пламя на возвышении заметалось. Ланор, держа меч в левой руке, неловко пошевелила ветки в огне. Правая ее рука была на перевязи. Хель прихлебывала из помятой кружки, на которую в пылу сражения наступали не раз и не два, смесь настоя из горных трав с подогретым вином.