И правда — когда я с сумкой подошёл к реверсу для проверки и сосредоточился, тот протаял не до конца. Я поскрёб в затылке.
Значит, металла должно быть меньше. Снять с сумки кольца для ремешков? Пожалуй, но разница будет невелика. Переход блокируют не столько они, сколько батарейки и компоненты радиотехники.
Или…
Повинуясь наитию, я достал пузырёк с серебряными кристалликами.
— Всё, я готова, — сообщила Рунвейга.
— Иди сюда.
Она подошла, всмотрелась. Сказала обеспокоенно:
— Почему не появляется стерео, как в конторе? Что-то не так?
— Технические проблемы. Сейчас исправим.
Я отвинтил пробку с пузырька, аккуратно высыпал на ладонь серебрянку — треть чайной ложки. Осталось столько же, буквально на донышке.
Попросив Рунвейгу завинтить пузырёк, я сунул его в карман и принялся осторожно растирать кристаллики большим пальцем. Через четверть минуты они превратились в кашицу, а я ощутил, как кружится голова. Контуры предметов вокруг проступили чётче, а воздух показался морозно-резким.
Будь я художником, взял бы кисточку и нанёс бы краску изящно, вычислив место. Но я был следопытом, а потому действовал грубее и наугад.
Большим пальцем я мазнул по бумаге, вдоль сфотографированного бордюра, затем ещё раз, втирая остаток краски. Та замерцала, взблеснула ярче — и потускнела снова, впитываясь в пейзаж.
Я ждал, затаив дыхание, фокусировал зрение.
И дождался.
Картинка приобрела объём — не так быстро, как я привык, но вполне уверенно.
Дверь открылась.
Рунвейга тихонько ахнула, и я сказал:
— Давай.
Она набрала в грудь воздуха, как перед прыжком в холодную воду, и сделала шаг вперёд. Я шагнул за ней.
Полуденное солнце сверкнуло над головой, окатило зноем. Я заморгал, Рунвейга замерла потрясённо.
— Так, — сказал я, — не тормозим, у нас мало времени.
Я схватил её за руку и, не сняв даже куртку, быстро повёл к калитке. Мы вошли в кампус. Солнечные лучи застревали в кронах деревьев. Колёсики чемодана поскрипывали, катясь по асфальту.
— Странно себя чувствую… — сказала она.
— И будет ещё страннее через пару минут, — обрадовал я её. — Это Серая лихорадка, но не пугайся. Так и должно быть после первого перехода.
Когда мы вошли в общагу, Рунвейга уже пошатывалась. Я повёл её вверх по лестнице, отобрав чемодан, затем по коридору к двери. Навстречу нам никто не попался, здание наполняла гулкая тишина — каникулы.
Я помог ей снять дождевик и подвёл к топчану в той половине комнаты, что принадлежала Бруммеру:
— Снимай сапоги, ложись.
— Вячеслав, я вдруг поняла… Мы ведь разговариваем на другом языке… Как это возможно? Схожу с ума…
— Добро пожаловать в клуб. Несколько часов будет плющить, пока в голове всё не устаканится. Полусон с лёгким бредом.
Её дыхание участилось, на лбу выступила испарина.
— Всё контрастное, тени резкие… — пробормотала она. — Как на фотографии, где с проявкой перестарались…
— Если что, зови. Я за перегородкой. А если вдруг отойду, тоже не волнуйся — скоро вернусь.
Тёплый ветерок задувал в распахнутые окна. Я подождал, пока Рунвейга провалилась в тот самый полусон-полуявь. Она по-прежнему ворочалась беспокойно, дышала часто, но всё шло в пределах нормы, насколько я мог судить.
Через полчаса я рискнул оставить её ненадолго одну. Зашёл в книжную лавку, которая была по соседству, купил букварь — решил действовать по методике Финиана, который год назад помогал мне встроиться в этот мир.
Ещё через час взмокшая Рунвейга пришла в себя на несколько минут. Я напоил её газировкой, показал книги:
— Когда в мозгах прояснится — вот тебе развлечение. Начни с букваря. Читать ты уже умеешь, по сути, но он будет вроде якоря. Чисто психологически так удобнее.
— Кажется, что слова вокруг меня вьются…
— Повьются и перестанут.
Я решил больше не уходить, пока её не перестанет колбасить. Было бы, конечно, неплохо сообщить Дирку, что я вернулся, но он прекрасно знал — в путешествиях возможны задержки и не всегда всё идёт по плану. Так что разговор с ним я отложил.
Когда наступила ночь, Рунвейга задышала ровнее. Серая лихорадка отпускала её, сменялась обычным сном.
На рассвете она проснулась. Я тоже продрал глаза и сказал ей:
— Ну, поздравляю. Есть хочешь?
— Да, если честно…
— Сейчас организуем. Десять минут.
Она ушла в ванную, а я сделал чай и настрогал бутербродов. Утренний свет сочился в окно, небо перекрашивалось в лазурь.
Рунвейга переоделась в шорты и майку без рукавов, мы сели за стол и приступили к завтраку. Я объяснял расклад: