Двое мицлапланцев оказались месоками — крупной и свирепой расой, которой обычно поручались рискованные задания. При виде них путешественники тут же вспомнили бедного Морока, не дожившего до встречи с родственным народом.
— Пожалуй, вы самые странные из всех людей, что нам довелось повидать, — заметил один из них. — Мицлапланцы в скафандрах Биржи на миколианском корабле! Я отказался бы от своего отпуска в обмен на то, чтобы услышать вашу историю!
Другой, однако, был не так любезен.
— Как только мы восстановим давление, снимите с себя все и отойдите от скафандров, — приказал он. — И без шуток. Я гипнот, а он Нуль.
— Гипнот! Значит, вы, рукоположены? — спросила Криша.
— Я — Кадок Святой Ламак, — ответил гипнот. — Я начальник службы безопасности этого сектора.
Вряд ли он был Верховным Жрецом или одним из глав Церкви, но тем не менее он стоял на одном уровне с ней, а значит, имел право ей приказывать.
Индикаторы загорелись, показывая нормальное давление.
— Туда. Разденьтесь догола, — приказал Кадок. — Затем бросьте скафандры сержанту.
Они повиновались. Нагота уже казалась им нормальной.
Скафандры упаковали, поместили в контейнер, запечатали и выбросили за борт. Они останутся вблизи миколианского курьера — прежде чем позволить им находиться рядом с ценными вещами, военные должны будут тщательно исследовать их.
— Сесть! — распорядился офицер безопасности. — Лицом ко мне!
Они подчинились. Ган Ро Чин взглянул в большие, яростные красные глаза месока и улыбнулся.
— Не тратьте на меня силы, Святой. Я тоже Нуль.
Криша попыталась прочесть хотя бы поверхностные мысли гипнота, чтобы понять, что их ожидает, но у того оказалась неплохая система медитативной блокировки. Должно быть, он высоко поднимется в Церкви. Больше он не пытался их загипнотизировать и даже ни разу с ними не заговорил.
Наконец они состыковались с крейсером, на котором их подвергли тщательному обеззараживанию. Потом Крише дали зеленую мантию обычной жрицы, а Ган Ро Чину — первую, казалось, за много лет пару брюк и рубашку. Особенно забавные ощущения испытывал он от туфель. Затем их развели по небольшим каютам, где они смогли немного отдохнуть, заперли и выставили охрану.
Ожидание затянулось, и капитан решил вздремнуть. Странно, но впервые за долгое время он заснул сном младенца. Чтобы разбудить, пришлось его потормошить.
Месок подождал, пока он умоется, а затем вывел из каюты и повел вдоль по коридору. Дойдя до другой каюты, побольше, солдат постучал и, дождавшись ответа, открыл перед ним дверь. Чин вошел.
Перед ним сидели три офицера — все терране, как ни странно. Один, почти черный, широколицый, со снежно-белыми волосами, носил рыже-золотую флотскую форму и погоны коммодора. Второй, помоложе, в медицинском халате, был одной национальности с Чином — скорее всего, китаец-хань. Третьей была невысокая, экзотически красивая женщина, больше похожая на девочку, одетая в зеленую мантию с золотым подбоем. Какое-то смешение азиатских кровей, и довольно удачное. Не в первый раз он задался вопросом, почему самые отборные красавицы всегда оказываются жрицами. И не простыми жрицами — эта женщина, должно быть, была гораздо старше, чем выглядела, поскольку ее мантия говорила о сане Верховной Жрицы. Его старый, теперь уже покойный друг Морок был равен ей по рангу, хотя и имел другой сан.
Без сомнения, она занимала высший пост из всех терран, которых он когда-либо видел вне их родного мира.
— Я коммодор Агагувак, — сказал смуглый военный. — Это доктор Чжу. Нас также почтила своим присутствием Минь Святейшая Кво.
Он поклонился каждому по очереди, но промолчал.
— Мы идентифицировали вашу личность, — продолжил коммодор, — и надо сказать, вы весьма необычный человек, особенно учитывая досье, предоставленное Святейшей Минь. Вы должны понимать, капитан, что пропали без вести на вражеской территории более девяти недель тому назад. Через семь недель после этого ваш корабль и экипаж были переданы нам Биржей, и нам было сообщено, что вы вместе с вашей Дланью исчезли на далеком пограничном мире вместе с людьми из Миколя и Биржи. Ваше неожиданное появление сейчас, не говоря уже о его характере, вызвало у нас изрядный переполох.
— Девять недель, — повторил Чин. — А кажется, жизнь прошла.