Коммодор откашлялся.
— Расскажите нам обо всем, что произошло. Расскажите, как сможете. Разумеется, наш разговор записывается.
— Конечно, — ответил он. — Я постараюсь.
И он рассказал им все, хотя это и заняло немало времени, не стесняясь даже, возможно, излишней обстоятельности. Он не обошел и кошмары Криши, поскольку ее память все равно должны были просканировать, так что он мог только подтвердить ее рассказ — в противном случае ее, возможно, посчитали бы просто сумасшедшей. Ее искренняя вера в то, что с ней произошло, не имело здесь никакого значения.
Когда он закончил, они устроили небольшой перерыв, и он выпил немного воды. После перерыва заговорила Святейшая Минь.
— Вы, разумеется, понимаете, что вы оба еретики, — сказала она.
— Святейшая, мои взгляды были всегда известны Инквизиции, и с тех пор они не изменились, — заметил он. — До сих пор это не мешало мне быть полноправным членом Длани. Что же до действительно еретических моментов в моем рассказе, то я, будучи Нулем, не мог быть им свидетелем. Равно как и Святая Мендоро, получившая травму в результате жестокой атаки весьма и весьма реальной злой силы, — смею заверить вас в этом. Мы лишь докладываем о таких моментах, в точности так, как нам о них сообщали, — хотя могу добавить, что, по моему мнению, и миколианцы, и биржанцы действительно видели то, о чем рассказывали. Полагаю, действия Маккрея служат тому подтверждением.
— Вы полагаете, что они действительно разговаривали с богами? — настойчиво спросила она.
— Я полагаю, что они сами считали именно так, — осторожно ответил он. — Не думаю, что их разумы — любого из них, даже Миколя, — могли по-настоящему видеть или воспринимать что-либо в том мире. Это как если бы слепой от рождения попытался воспринять нечто при помощи цветов, освещения и теней. Их разум дал форму вещам, в нашем понимании ее не имеющим, и придал голоса тем, кто не имеет в них надобности.
— А что вы думаете о заявлении Миколя, что мы якобы сотворены демонами, да еще с их помощью? — резко спросила она.
— Увидев собственными глазами, каким образом получилось, что мы стали подобными сосудами порока, и зная, что нам невозможно спастись самим, но лишь при помощи других — в особенности Церкви и ее Святых Ангелов, — я склонен считать это по меньшей мере правдоподобным, как бы неприятно мне это ни было.
— Вы опасный человек, капитан, — холодно ответила она. — Морок защищал вас во многих сражениях, но вы обманули его. Он думал, будто вы служите Святой Церкви, а вы оставили его демонам! Я нахожу весьма показательным, что чистейшие, лучшие представители вашей Длани погибли, и лишь вы и эта жрица, пребывающая на грани грехопадения, вернулись — целехоньки!
Его брови поползли вверх.
— Меня расспрашивают или судят? Если судят, то где следователь? Полагаю, у меня есть права, как у гражданина и военного офицера?
— Капитан… — вздохнул коммодор. — То, что произошло, произошло в мирное время, и вы в тот момент не были на службе. Вы являлись членом Длани Святой Инквизиции. Поэтому ваше дело находится в юрисдикции Церкви, а не светских или военных властей. Я здесь присутствую лишь как свидетель.
Он в изумлении взглянул на них.
— Но это беспрецедентно! Я не припомню ни одного случая, чтобы гражданина, даже состоявшего на службе Длани, привлекали к церковному суду. Неужели Мицлаплан так изменился за девять недель? Неужели изменен Завет Законодателя, выдержавший тысячи лет?
Ему никто не ответил, и он по очереди обвел их взглядом. «Они чего-то боятся, — внезапно понял он. — Они в ужасе!»
— Что-то случилось, верно? — наконец спросил он. — Что-то ужасное. Если уж ради меня пришлось изменить законы, то полагаю, что я имею право хотя бы знать, в чем дело?
— Капитан! — начал коммодор, но жрица перебила его.
— Довольно!
Военный наконец потерял самообладание, несмотря на присутствие вышестоящего лица.
— Святейшая, я не буду молчать! Этот человек прав! Если мы будем делать для него исключение, Закон падет, и мы станем не лучше прочих!
— Ваша дерзость может стоить вам больше, чем просто карьеры, коммодор, — предупредила она. — Вы очень близки к тому, чтобы сесть рядом с ним!
— Тогда так тому и быть! Я знаю, куда пойдет эта запись. И я доверяю тем, кто выше вас, судить мою душу. Если бы воинский устав мог изменять по своей прихоти любой офицер, ни один корабль не пролетал бы и дня, и флот перестал бы функционировать. Я не имею полномочий помешать вам забрать этого человека, но хотя я здесь скорее в качестве занавески, а не честного офицера и наблюдателя, я совершаю куда больший грех, позволяя вам такое! Я буду говорить!