11
После того, первого визита к Ланквицам Киппенберг тщательно продумал каждое слово, которым обменялись они с Шарлоттой, каждый ее взгляд, выражение лица, внимательно, в глубине души — взволнованно и, однако же, невозмутимо. То, что поначалу было лишь честолюбивой мечтой, обернулось заманчивой возможностью. А до сих пор он не мешкая пользовался всякой предоставлявшейся возможностью. Не то чтобы у него был определенный расчет, нет, чего не было, того не было. Вот если бы Шарлотта ему не так понравилась, тогда бы можно говорить о расчете на то, что она дочка шефа. Но она умна, образованна, полна своеобразного очарования, покоряюще красива и нравится ему, как до сих пор не нравилась ни одна девушка. Я был вполне уверен: о расчете здесь и речи быть не может. Но что же тогда так раздражало меня в Киппенберге? Его неприкрытая деловитость? С чего бы это? Ведь именно деловитости я с незапамятных времен придавал чрезвычайное значение. Иначе как мог бы Киппенберг приблизиться к Шарлотте Ланквиц?
Когда речь идет о мужчине и женщине, принято говорить и думать всякий сентиментальный вздор. Недаром даже у нас в стране целые отрасли промышленности существуют лишь для того, чтобы производить иррациональные ожидания, и некоторые социалистические предприятия, например, выпускают поточным методом в форме пластинок утопические надежды на кондитерское счастье, которое выдает себя за идеал, но — увы и ах! — слишком часто разбивается при столкновении с действительностью. Полностью избежать этого никому не дано. Почему же тогда меня так удивляет, что Киппенберг в глубине души сохранял полнейшую невозмутимость? Экзальтированные чувства лишь туманят взгляд и толкают человека на всяческие ошибки. Киппенберг твердо, обеими ногами, стоит на этой земле, в этой жизни, этих буднях. Он не стремится завладеть Шарлоттой как некой ценной вещью, для этого он слишком ее уважает, слишком глубоко преклоняется перед очевидным своеобразием ее личности. Вместе пройти жизнь — эта мысль наполняет его радостью и глубоким волнением, чего с ним никогда еще не случалось прежде. Вид Шарлотты доставляет ему, помимо всего, и чисто интеллектуальное удовольствие, словно перед ним интересная задача и ее надо решить. Короче говоря, похоже на то, что после первого визита, за которым вскорости последовало еще несколько, на Киппенберга произвела глубокое и стойкое впечатление девушка по имени Шарлотта Ланквиц.
И окружение Шарлотты.
Ведь, конечно же, рамка, окружающая Шарлотту, не может не ослеплять Киппенберга. И этот ухоженный, изысканный, интеллигентный дом с атмосферой гостеприимства и открытости. Встречающимся здесь порой типам вроде того же доктора Кюртнера он решает выдать по первое число, как только ему будет предоставлено право голоса. Кроме того, это не Шарлоттины гости, а гости ее отца. Нетрудно понять также, что на первых порах Киппенберг некритически воспринимает сильную личность своего научного руководителя. Изматывающая война по мелочам, которой суждено разрушить прежнее почитание, начнется много позже. Но пройдет немало лет, прежде чем другой Киппенберг наконец действительно оценит Ланквица по достоинству и поймет, как много импульсов, как много идей он получил от Ланквица.
Итак, нечему удивляться, если ланквицевская традиция открытого и культурного дома производит на Киппенберга более глубокое впечатление, чем он себе признается, и если все это начинает ему нравиться. В северной части Берлина, в маленькой трехкомнатной квартирке дома-новостройки, провел он свое детство, в полуразрушенном старом доме — свою юность, какая-то пристройка, уборная — на пол-этажа ниже. До сих пор он жил только занятиями, до сих пор не убивал ни секунды на размышления о том, как он когда-нибудь устроит свою семейную жизнь. Теперь он знает: ни о ком, кроме Шарлотты, и речи быть не может, кроме нее и окружающей ее атмосферы, где смешались воедино культура и уют. У него нет сомнений, что он придется ко двору. Он убежден, что ему пристал подобный стиль жизни, что ему причитается именно такой. И еще что ему причитается Шарлотта.