Учитывая домашние обстоятельства фрау Дегенхард, обратиться к ней с таким предложением можно было только в шутку, но я тем не менее придал своим словам оттенок вызова.
Фрау Дегенхард по привычке рисовала что-то в своем блокноте, а я глядел, как она рисует. Она изобразила точку, точку, запятую, минус и, оторвавшись от своего занятия, удивленно поглядела на меня. Значит, моя интонация от нее не ускользнула.
— Вы будете смеяться, — сказала она и обвела карандашом круг: «вот и вышел человечек», — но мне бы даже доставило удовольствие познакомиться с этой легендарной ночной жизнью у компьютера или в бронированных катакомбах. Вот только просиживать с вами ночи напролет… Уж и не знаю… — Она взглянула на меня. — Ради вас — еще может быть, но ради Ганса-Генриха — ни за что.
Хорошо она выглядит, подумал я, элегантно так, то есть подумал точно то же, что думал утром, когда увидел фрау Дитрих, но сам не заметил этого совпадения. Мне как-то не пристали подобные мысли. Да и вообще я не замечал других женщин, кроме Шарлотты. Я всегда владел своими чувствами. И уж наверняка не становился рабом чувства, которое было бы сильней рассудка и разума. А теперь вот, представьте, я просто забылся, глядя на фрау Дегенхард. Я ведь никогда толком не воспринимал эту женщину. А тут вдруг увидел смешанное выражение нежности и задора в ее голубых глазах, опушенных темными ресницами, свободно рассыпавшиеся, темно-русые волосы. Первый раз в жизни я поглядел с чувственным удовольствием на сидящую передо мной женщину — Дорис Дегенхард, тридцати лет, крепкую, широкобедрую, но в то же время по-спортивному стройную и полную той ненавязчивой прелести, которая не очаровывает с первого взгляда, но и не проходит с первой молодостью. И я спросил себя, как же это получилось, что за столько лет совместной работы я не испытал никакого намека на другие чувства по отношению к этой молодой женщине, кроме искренней симпатии?!
Я созерцал фрау Дегенхард, погруженный в свои мысли, она же и не подумала скрывать, что это ее забавляет. Нарисовав в своем блокноте еще один комплект «точка-точка-запятая», она сказала:
— Я не злопамятна, — еще одна «минус — рожица кривая», — не то, даже не имея трех детей и даже располагая достаточным временем, я все равно без долгих разговоров переадресовала бы вас Анни, так же как вы в свое время, не моргнув глазом, спихнули меня к Гансу-Генриху.
Я начал было:
— Если бы фрейлейн Зелигер хоть что-нибудь смыслила в химии, я бы с тем же успехом… — и не договорил.
— Договаривайте, договаривайте, — подбодрила меня она.
— А черт возьми, я чуть было не ляпнул бестактность.
— Ну какая же может быть бестактность, когда, достигнув тридцати шести лет, вы в своей непорочности не видите ни во мне, ни в Анни ничего, кроме коллег.
Босков внимательно слушал и посмеивался тихонько, так что у него колыхался живот.
— Из-за ваших высоких моральных правил, — говорила фрау Дегенхард, — вы попросту не наделены соответствующим взглядом. Правда, вы только что обнаружили его наличие, и обнаружили весьма недурно, но все потому, что у вас жена уехала. В остальное время вы женщин в упор не видите, о чем глубоко скорбит вся женская часть института.
— Не говоря о присутствующих, — вмешался Босков, по-прежнему смеясь. — Ты, например, чуть не спятила от радости, когда тебя перебросили к Гансу-Генриху, потому что ты никогда не была по уши…
— Хватит! — выкрикнула фрау Дегенхард и одновременно изобразила в своем блокноте большущий знак вопроса. — Ты еще того и гляди выболтаешь, что я целых четыре года, как школьница, обожала своего шефа.
— Да приходится выбалтывать, — сказал Босков и весь побагровел от хохота, — не то он сам ни в жисть не догадается.
— Я бы и впрямь не прочь узнать, что ты здесь находишь смешного, — сказал я. И в самом деле: во-первых, я не знал, как это все следует понимать, во-вторых, никогда не ожидал от фрау Дегенхард такой откровенной насмешки. — Босков, да скажите же наконец, чему вы так бессмысленно радуетесь?
— Да тому и радуюсь, — отвечал Босков, с трудом переводя дыхание, — что это бессмысленно.
— Ах так, бессмысленно, значит, — протянула фрау Дегенхард и изобразила в своем блокноте гигантский вопросительный знак.
В этот момент в дверях возник Харра и ощупью двинулся через весь зал к своему месту. Следом за ним возник Леман, а за Леманом — Вильде, как вьючный осел нагруженный сводными протоколами и таблицами. Проходя мимо, Леман бросил на ходу:
— Машинных инженеров.
— Прямо сейчас? Пожалуйста, — ответил я и, поглядев на Кортнера и Хадриана, добавил: — Хочу надеяться, что Снежный Человек будет деликатно обходиться с обоими господами.