Напряжение, сильное нервное напряжение потихоньку спало. Разрешилось в смех, ибо в зале возник доктор Шнайдер, и Харра тотчас обрушил на него свой громовой рык:
— Это ты, Шнайдер? Откуда это ты заявился к шапочному разбору? — Потом его взгляд упал на Юнгмана, и он спросил с удивлением: — Что здесь вообще происходит? По-моему, ты пришел много раньше.
— Это был не он, это была фрау Дитрих, — выкрикнула с места фрау Дегенхард.
И на это Харра:
— По-моему, у вас не в порядке зрение, иначе бы вы и сами увидели, что перед вами Юнгман, а не фрау Дитрих.
Общее веселье захватило и Вильде. Но время-то уходило, и поэтому я призвал:
— Кончай, Харра, сядь и молчи.
А Шнайдеру сказал:
— Пошли дальше. А вас мы ждем с трех часов.
Конференц-зал был расположен в подвале и хорошо вентилировался, хотя не имел окон. Лампы дневного света убивали всякое чувство времени. Так было и сегодня. А кто у нас обращает внимание на Кортнера, который всегда только и знает, что поглядывать на часы? Лишь когда фрау Дегенхард сказала мне: «Скоро половина пятого, мне пора», — я спохватился, что сегодня речь шла именно о том, чтобы принять окончательное решение.
Но дискуссия сбилась с основного пути и затерялась в деталях. Это не соответствовало моей обычной манере строгого председательства, но Босков едва заметным кивком недвусмысленно приказал мне не нарушать естественного хода событий.
После того, как опоздавший Шнайдер как-то неловко и растерянно уселся подле фрау Дитрих, я вызвал Юнгмана, который, весь залившись румянцем, поднялся на возвышение и начал покрывать доску технологическими схемами. Полубольной от волнения, он выудил из карманов халата целую стопку мятых бумаг, пытаясь найти прибежище в своих записях. Шнайдер, поначалу все еще какой-то странно рассеянный, соизволил наконец подойти к доске, чтобы оказать помощь Юнгману. Когда он в верхней части одной из схем демонстрировал производство продукта и энергозатраты, вдруг подал голос Харра. Я хотел приостановить начинающийся спор, но Босков снова удержал меня кивком от вмешательства и переключил мое внимание на Хадриана.
Ибо Хадриан против обыкновения не дремал, а слушал — и слушал крайне внимательно — и даже попросил слова. В средней части юнгмановской схемы, а также на другой доске, которую Шнайдер покрывал формулами и уравнениями, он углядел такое, что следовало уточнить, и чем скорей, тем лучше, поскольку иначе будет трудно, очень трудно. И Хадриан поднялся с места, серый, измятый, и вышел к доске и взял у Юнгмана мелок.
— Можно предполагать, — начал он, — что будущие теплопотери при подготовке каким-нибудь образом… в лаборатории… — за разговором он, глубоко затягиваясь, курил свою неизменную сигарету, выпускал клубы серого дыма и руками стирал с доски, отчего его серый костюм за несколько минут сверху донизу покрылся мелом. — Это очень сложно, — бросил он в зал, — потому что скользящее преобразование… сдвоенный клубок реакций… так что все… одно с другим как-то…
Выкрик Харры:
— Ты хочешь сказать, не как-то, а, чтобы понятнее выразиться, что, приняв в целях упрощения адиабатическую систему, мы можем точно измерить выигрыш в энтропии, ведь ты же это хотел сказать, верно?
— Да, — согласился Хадриан благодарным тоном, — именно это я и хотел сказать, как то…
Юнгман, преодолевший наконец свои экзаменационные страхи и сомнения, порылся в бумажках и с жаром возразил Харре:
— Это открытая система! Ее надо выдерживать изотермически! Тогда следовало бы минимизировать разность двух функциональных значений…
— Пока суммарный ΔG не станет равен нулю, так, что ли? — сардонически воскликнул Харра и тоже потопал к доске. — Я вам, алхимикам и колдунам, докажу, что в этом случае вообще больше ничего не произойдет! На море полный штиль, а молекулы уныло блуждают по вашему реактору, пока в неизменном виде не спустятся в нижнюю часть…