Киппенберг замечает в лице фрау Дегенхард что-то очень для себя удивительное, что-то непонятное замечает, но не воспринимает до конца, потому что разговаривает он с Евой, а следовательно, до конца поглощен этим занятием.
— Да конечно же, получится, — говорит он, — насчет твоей работы. Мне туда надо будет съездить. Скоро. Вероятно, в начале той недели.
И голос Евы:
— В начале той недели будут каникулы. Я тоже поеду.
И опять эта ее прямота, не оставляющая никаких сомнений в том, что она твердо решилась преодолеть самую последнюю дистанцию, которая их еще разделяет. Так почему же, черт побери, в Киппенберге все восстает против ее решимости? Когда доктор Папст сказал, что всего бы лучше этой девушке приехать к ним, чтобы он сам мог увидеть, что она собой представляет, у Киппенберга и в мыслях не было тащиться за тридевять земель вместе с ней. Хотя нет, не надо себя обманывать, в мыслях-то было. С первой минуты ты хотел эту девушку, ты желал ее, сам себе в том не признаваясь, на границе между сном и бодрствованием, когда можно пережить невероятнейшие приключения, чтобы к утру снова их забыть, и не только на этой границе, но и сознательно тоже, не испытывая ни малейшей вины, в те незабвенные минуты в машине, стоянка у вокзала Фридрихштрассе, позавчера вечером, с тех пор не прошло и сорока восьми часов. Но хотеть там или желать, думает Киппенберг, и глаза у него становятся узкими, как две щелочки, — это одно, а жизнь — это совсем другое, и лишь осмотрительный, бесстрастный разум способен совладать с нею.
Может, и в самом деле бывают на свете чувства более сильные, чем те, которые до сих пор пропускала к Киппенбергу цензура его разума, может, и бывают, кажется, так, надо бы всерьез об этом подумать. Впрочем, как бы то ни было, он не собирается наскоро и между делом отдаваться какому-нибудь чувству. Если он сумеет обнаружить в себе великий потенциал заботы, близости, раскованности, он постарается его сберечь, чтобы таким путем прийти к единственному человеку, от которого его, судя до всему, до сих пор отделяет непреодолимая дистанциям прийти к Шарлотте.
— Посмотрим, — говорит Киппенберг, — я попробую хоть на полчасика. Но обещать ничего не могу. Мы связаны сроками, и слишком многое поставлено на карту. Хорошо, тогда позвони завтра, я не могу сейчас долго разговаривать.
Всего наилучшего, тебе тоже, Киппенберг кладет трубку.
Я проговорил по телефону всего полторы минуты и не мог понять, как это фрау Дегенхард за те же полторы минуты так резко переменила свое решение. Она теперь и слышать не желала о том, чтобы участвовать в нашей работе, она и не думала отдавать детей Боскову, во время занятий даже речи быть не может, а на той неделе, когда начнутся каникулы, она вообще предпочла бы взять несколько дней отпуска и съездить с детишками к своей матери.
Босков от изумления лишился дара речи. В поисках объяснения он переводил взгляд с меня на фрау Дегенхард, а с нее обратно на меня, и выводы, к которым он пришел таким образом, были, как выяснится впоследствии, не так уж чтобы высосаны из пальца. Он разволновался, громко запыхтел, но сумел обуздать свой холерический нрав:
— Смешно как-то получается! Всякий раз, когда у нас здесь на самом деле что-то происходило, тебе казалось, будто тебя держат вне игры, ты даже, помнится, жаловалась на это…
— Ну, жаловаться-то я навряд ли жаловалась, — очень решительно возражала фрау Дегенхард. — И вне игры я себя на этот раз совсем не чувствую. А кроме того, теперь мне и впрямь пора домой.
Однако и после этих слов она не ушла и только старалась не встречаться с Босковом глазами.
— Н-да, — сказал Босков. — До меня хоть и не сразу, но доходит все. — Он испытующе глянул на меня, и я подумал, что он хотел бы поговорить с фрау Дегенхард наедине. Но он сказал: — Можете спокойно оставаться здесь, коллега Киппенберг. Понимаете, дело в том, что мы уже перед этим занеслись в немыслимые выси и спокойно болтали всякий вздор. А ты, — и он взял фрау Дегенхард под руку, — ты произвела на меня очень приятное впечатление своей самоиронией. Я думал, у тебя уже все это позади. Но очевидно, бывают люди, которые вдруг спохватываются, что они до самой смерти кому-то чего-то не простят. В общем, чтобы коротко и ясно: ты до сих пор не забыла, что доктор Киппенберг подсунул тебя доктору Шнайдеру, но на самом деле все обстояло не так. Я это объяснил коллеге Киппенбергу, поскольку я знал, что в противном случае ты так с собой и не справишься. Словом, не начинай теперь по новой. Возьми себя в руки. Не начинай любоваться собой в оскорбленных чувствах, для которых, кстати сказать, никогда не было оснований. Я говорю тебе, как все было на самом деле, и говорю при Киппенберге, потому что тебя необходимо лечить лошадиными дозами, чтобы раз и навсегда положить конец этим глупостям.