— Вам бы хотелось продолжать работать со мной, а не с доктором Шнайдером? — спросил я ее.
— Да, — прямо ответила она. — Я не понимала, что таким жестоким способом Босков хотел излечить меня от увлечения вами. Внешняя дистанция создает и внутреннюю, и, возможно, Босков был прав. Но я тогда думала, что вы хотите перевести в новое здание вашу жену и работать вместе с ней.
— У Шарлотты ведь высшее образование, — сказал я.
Она улыбнулась:
— Ваша жена выполняет у шефа не более чем ассистентскую работу, даже и того меньше, это каждый знает, — и, откинувшись в кресле, спросила: — Когда вы сказали, давайте выясним все до конца, вы ведь имели в виду откровенный разговор, совершенно откровенный?
— Вот именно! — подтвердил я. — Но только откровенность должна быть взаимной.
Она кивнула. Потом спросила:
— Как это вы допускаете, чтобы специалист с высшим образованием деградировал, превращаясь в лаборантку?
— Моя жена сама себе хозяйка, — сказал я. — Она так хочет.
Фрау Дегенхард отреагировала резко.
— С каких это пор вы обращаете внимание на то, кто чего хочет? — Она достала на сумки сигареты, зажигалку и закурила. — Вот Шнайдер до сих пор считает, что женщины должны быть в подчиненном положении. А вы? Вы как-то сказали не мне, правда, но эта фраза у меня и сейчас звучит в ушах: если человек не стремится повышать свою квалификацию до естественного предела, определяемого его способностями, ему не место в нашем институте.
— Да, приблизительно так я говорил.
— Мое место было здесь, в институте, — сказала фрау Дегенхард твердо. — Так я хотела, а я одинокая женщина и, значит, сама себе хозяйка. Но каково это — работать с полной нагрузкой, растить троих детей да еще повышать квалификацию до предела своих возможностей, — этим вы никогда не интересовались.
Она была права. Я молчал.
— Если бы мне не помогли, — продолжала она, — тот же Босков с его удивительной отзывчивостью, я просто задохнулась бы, повышая свою квалификацию, а дети были бы совершенно заброшены, но вас это абсолютно не интересовало.
— Но ведь вы и виду не показывали, — возразил я.
Она улыбнулась.
— Два года я жила в постоянной тревоге. От счастья, что у меня есть возможность повышать свою квалификацию, я чуть было не открыла газовый кран. Сейчас смешно про это вспоминать. Но тогда мне было не до смеха. Я боялась, что вы заметите, в каком я ужасном состоянии, и, чего доброго, скажете: «Если человек, повышая квалификацию, утрачивает жизнерадостность, ему тоже не место в нашем институте».
— Я ничего обо всем этом не знал.
— Вы о многом ничего не знаете, — возразила она, — вы ничего не знаете о жизни.
— Только без паники! — сказал я спокойно. — Спросите, что творилось в институте до меня, когда Ланквиц распоряжался кадрами и такого человека, как Харра, заткнул куда-то в подвал. — Я с укоризной покачал головой. — Это все к тому, что я ничего не знаю о жизни! Вы говорите со мной так, будто я — Ланквиц.
— Вам до него немного осталось!
Все поднялось во мне от возмущения. Но я продолжал в спокойном тоне:
— Мой отец выбился из нищеты. А я начинал рабочим на химическом заводе!
— Это было давным-давно, — возразила она, — о тех временах вы и думать забыли.
— Нет! — сказал я. — Никто, наверное, на своем пути так часто не оглядывается на начало, как я.
— То-то и оно, что вы оглядываетесь только на собственный путь!
Эта словесная перепалка вдруг показалась мне бессмысленной. Я спросил:
— А куда вы, интересно, клоните?
— Босков считает, — сказала фрау Дегенхард, — что вы за социализм, и он прав. Но почему вы за него? Босков говорит, что прежде всего важна позиция, а потом уже мотивы, которые ее определяют. И тут он опять прав. Кого-нибудь другого мне, наверное, и в голову не пришло бы спрашивать о мотивах. Но вы — руководитель, и вас я спрашиваю!
— Пожалуйста, спрашивайте, — произнес я и, чтобы скрыть замешательство, нацепил на лицо маску спокойствия.
— Не потому ли, что социализм предоставил вам больше шансов, чем любая другая система?
— И вы упрекаете меня в том, что я эти шансы использовал?
— Нет, — сказала она, — ни в коем случае! Но я упрекаю вас в том, что для вас общество — только волна, которая выносит наверх, что мы для вас всего лишь статисты в вашей карьере.
Мы посмотрели друг другу в глаза… Я понял, что фрау Дегенхард намерена судить меня строгим судом.