Я попрощался.
— То, что люди могут больше значить друг для друга, если они не замыкаются в себе, это хорошо сказано, — заметила она напоследок. — Правда, для этого нам нужно научиться говорить друг с другом!
— Да, вы задели больное место! — согласился я. — Но когда-то же надо начинать. Так давайте мы с вами и будем теми, кто сознательно вступит на этот путь!
Она спустилась со мной по лестнице вниз и отперла дверь парадного. Был сильный мороз. На другой день в институте мы поздоровались как всегда и все же с какой-то теплотой. Мне это было приятно, и ей, наверное, тоже.
16
В четверг утром, еще до восьми, мы снова, но уже в более узком кругу собрались в конференц-зале. И опять появился Кортнер, остролицый и желчный, но приветливо всем кивающий. Мерк отвел меня в сторону.
— Ведь знает, что нам не нужен, — зашептал он, — просто ходит и вынюхивает, к тому же потом сможет сказать, будто тоже принимал участие, а сам, что бы ни затевалось, заранее настроен на худшее, это как дважды два! У него семья и та развалилась. Шнайдер говорит, что дочка все еще не вернулась домой, ничего удивительного, у Кортнера на уме только его кресло.
— Хватит! — прервал его я, — садись, мы сейчас начинаем.
Тут на меня накинулся Шнайдер, который, как всегда по утрам, пребывал в скверном настроении.
— Слушайте, я протестую! Немедленно поговорите с Хадрианом и Харрой, они хотят, чтобы я занялся совсем другими экспериментами! — И тоном капризного ребенка, который не желает есть свой суп: — А я не стану работать по их указке, не стану, и все!
Фрау Дегенхард сказала с упреком:
— Вы опять не с той ноги встали, Ганс-Генрих! Если бы вы знали, как вам не идет это брюзжание.
Шнайдер недовольно посмотрел на нее, но выражение его лица внезапно изменилось, и он спросил:
— А как вы думаете, мне пойдут длинные волосы? Конечно, не до плеч, как у этих хиппи, ну хотя бы средней длины, ведь у меня красивые, от природы вьющиеся волосы?
— Мягкая линия сильных мужчин только украшает, — ответила она.
— Слышали? — обратился Шнайдер к Боскову в ответ на его просьбу наконец усесться. — Нужно и в прическе соответствовать требованиям времени. Хотя вас-то эта проблема не занимает.
Фрау Дегенхард, рисуя в своем блокноте для стенограмм большущий вопросительный знак, сказала мне:
— За этим что-то кроется! Еще недавно он ругал длинноволосых на чем свет стоит!
— Человек способен меняться, я ведь вам говорил! — заметил я.
Ровно в восемь все сами собой угомонились, и мы без долгих предисловий приступили к работе. Роли были распределены, и каждый знал, что ему делать. Вильде с Мерком вскоре отправились на машину. Выступал Харра. Как и следовало ожидать, Харра до мелочей предвидел все трудности, которые нас подстерегали, все проблемы, однако пока отнюдь не считал, что мы находимся в критическом положении.
— Предварительные расчеты, — бубнил он, — показали…
— Громче! — пробурчал сзади Леман.
— …показали, — загремел Харра, — что в условиях лаборатории возможности расширения масштабов эксперимента весьма ограниченны, верно? Я говорю вам для того, чтобы вы полностью отдавали себе отчет: в лабораторных условиях ограничено не только количество загружаемого сырья, но и энергетические возможности…
Возражение Юнгмана, потом опять Харра. И новое возражение. Так и шло. Час за часом. Все новые и новые проблемы вырастали перед нами. Юнгман больше всех приставал к Харре с возражениями, пока тот анализировал наши замыслы. Время от времени, когда врывался Мерк, чтобы проконсультироваться со своим другом Леманом, или когда Боскова звали к телефону, напряжение на несколько минут спадало, и мы обращались к второстепенным вопросам. Возбуждение, которого трудно было избежать в этот первый рабочий день, вероятно, являлось причиной того, что я с трудом находил правильные решения.
Удивительные превращения происходили с Хадрианом. Утром он то и дело заразительно зевал. Но днем, когда все мы уже выдохлись и явно нуждались в передышке, Хадриан наконец по-настоящему проснулся и зевать перестал совершенно. Он стоял у доски, лицо и руки у него были выпачканы мелом, серый халат болтался, как на вешалке, и окутывавший его сигаретный дым смешивался с голубыми облаками, поднимавшимися от «гаваны», которую курил Харра.