— Н-да, — произносит Ланквиц, — к сожалению, мой зять очень торопился и вернется лишь в понедельник. Я не хотел бы тем не менее выпускать из поля зрения ход работы.
— Видите ли, господин профессор, — Кортнер вертит рюмку с коньяком и продолжает так же задумчиво, с вопросительной интонацией, — вы еще в среду распорядились, чтобы после окончания этой экстраординарной работы испытанная структура нашего института… — Он с видимым удовольствием отпивает глоток: — Прекрасный коньяк, господин профессор, очень благотворно действует даже на меня, желудочника!
— Эта структура, — говорит Ланквиц, — соответствует нашему особому статуту. Разрушение ее не будет способствовать плодотворным исследованиям.
— Совершенно с вами согласен, господин профессор, — заверяет Кортнер. — Если я вас правильно понимаю, вы весьма заинтересованы в том, чтобы как можно скорее завершить разработку этого метода.
— В конечном итоге ответственность лежит на мне, — отвечает Ланквиц. — Поэтому я вынужден прислушиваться к мнению разных специалистов. Не могли бы вы ясно и четко проинформировать меня о том, как, на ваш взгляд, продвигается работа?
— В качестве вашего заместителя, — говорит Кортнер, — я разделяю вместе с вами ответственность за институт. Могу ли я говорить совершенно откровенно?
— Я прошу вас об этом, — решительно произносит Ланквиц.
— Я в курсе дела, — говорит Кортнер, — и не пожалел времени на то, чтобы принять участие в рабочем совещании, которое проходило в новом здании. Сегодня рано утром я был в машинном зале. — Кортнер преданно смотрит Ланквицу в глаза. — Трудно сказать, чем кончится это в высшей степени сложное дело. Рабочая группа Киппенберга, несомненно, сильна в научном отношении! Не надо переоценивать трудностей, которые сразу же возникли. Это относится и к некоторым разногласиям по принципиальным вопросам. Споры в таком разнородном коллективе естественны, вряд ли они носят личный характер.
Ланквиц сидит теперь молча, выпрямившись в кресле.
— Нельзя также не учитывать, — продолжает Кортнер, — что они не придерживаются наших проверенных методов исследований. У них возникли уже сомнения в правильности их методики.
— Уточните, пожалуйста! — произносит Ланквиц.
— Например, коллега Киппенберг сказал сегодня утром своим сотрудникам: «Разве мы в состоянии навести мосты, которые свяжут научные исследования с требованиями практической жизни? Оказалось, ни черта мы не в состоянии».
Ланквиц сидит неподвижно.
— Вот они, эти сомнения, господин профессор. Вы же знаете вашего зятя. Это критика, конечно, и в собственный адрес, а не только в адрес самых его способных сотрудников.
Ланквиц все еще сидит не шевелясь.
— Например, в адрес доктора Харры, — продолжает Кортнер, — и грубоватый тон вроде: пыжишься много, а толку чуть — еще ни о чем не говорит, этот способ общения считается у них самым продуктивным.
— Вот как, — произносит Ланквиц бесстрастно, — кто же это сказал?
— Ваш зять доктору Харре, — отвечает Кортнер. — Но я не придавал бы этому особого значения, Ведь ваш зять был очень взволнован, просто вне себя. И я могу ему посочувствовать, господин профессор. Он так мучается с разработкой этого метода, а компьютер в первую же ночь подводит его. А он целиком и полностью положился на «Роботрон»! Харра и Леман просидели всю ночь на ЭВМ, ведь связь химии с математикой — проблема достаточно сложная. И все же, господин профессор, нужно видеть не одни только трудности! По моим ощущениям, ситуация еще не ясная.
— Ощущения ощущениями, — говорит Ланквиц. — Но вы не хуже меня знаете, что они не являются критерием для принятия далеко идущих решений.
— Знаю, знаю, господин профессор, — соглашается Кортнер. — Но я, быть может, даже вопреки разуму настроен оптимистически. Конечно, я оцениваю ситуацию, не чувствуя ответственности за нее. Наверное, я думал бы иначе, если б ощущал на своих плечах груз той непомерной ответственности, который несете вы. Один только вопрос о финансировании. Ведь нам отпускаются средства на определенные цели. И если бы мне пришлось решать вопрос о том, чтобы расходовать государственные деньги не по назначению… При одной этой мысли у меня в глазах темнеет, господин профессор. Я бы не смог. Я бы чувствовал себя одной ногой за решеткой. С законом ведь не шутят! Только человек вашего ранга, господин профессор, может взять на себя такую ответственность. И мне кажется, господин профессор, что тут возникает принципиальный вопрос.
Темные глаза Ланквица пристально глядят из-под кустистых бровей на Кортнера. Он выходит из оцепенения, берет пузатую бутылку и вновь разливает в рюмки коньяк.