Я лежал в темноте, напряжение спало, но заснуть никак не мог. Типичное, хорошо мне знакомое стрессовое состояние после шестичасовой езды. Я знал: чтобы заснуть, надо сейчас погрузиться в приятное, полное разных мыслей полузабытье. И вот все закружилось: Берлин, пятница, полдень, улица в центре, знак, что стоянка запрещена, и именно тут Ева. У ее ног старая сумка. Давай, быстро! Если появится полицейский, прокола не миновать, сумку на заднее сиденье, закрывай дверцу, поехали.
Ева объясняет Киппенбергу, как ехать, и он, не задавая лишних вопросов, едет. Где чертежи? Папка под вещевым ящиком. Она раскрывает ее, и Киппенберг, лавируя в потоке машин, только изредка косится в сторону Евы. Похоже, она разбирается в этом деле, потому что, когда они останавливаются перед красным кирпичным зданием профессиональной школы, Ева спрашивает: «А это что должно значить? Диаметр? Смахивает на скрипичный ключ!» Она исправляет несколько небрежно изображенных значков. Потом пересчитывает чертежи и на минуту задумывается: «К понедельнику? Двести марок!» «Согласен, — отвечает он. — Только не подведите!» Ева исчезает минут на десять. Наконец она появляется, и можно отправляться.
Автострада. Он усаживается поудобнее, расстегивает пиджак, верхние пуговицы шерстяной рубашки. Ева снова сидит на переднем сиденье в углу, не сводя с него глаз. Киппенберг не может все время поворачиваться к ней, это слишком рискованно, но он старается смотреть на нее в зеркальце.
Она спрашивает, что он собирается делать там, в горах. Киппенберг произносит общую фразу о трудной задаче для производства.
— Ты здорово умеешь отделываться пустыми словами, — говорит Ева.
— Ничего подобного, — возражает Киппенберг. Но она права. Поэтому он добавляет: — Это такая сложная задача, что я пока еще толком не знаю, как за нее взяться.
— Если человек не знает, как ему за что-нибудь взяться, — говорит она, — это обычно значит, ему мешает что-то личное.
— С чего ты взяла… — Киппенберг смущен. — Что ты хочешь этим сказать?
— А то, что ты паришь отнюдь не так высоко, как тебе бы хотелось, — отвечает она.
— Потому что с людьми иногда дьявольски трудно, — отвечает Киппенберг, и эта отговорка помогает ему преодолеть смущение.
Она ведь не знает, в каком разладе с самим собой живет он уже давно, в последнее время ощущая этот разлад все более остро. Она может подразумевать только то беспокойство, которое сама привнесла в его прежде безмятежную душевную жизнь. А кто парит выше, надо ли это выяснять?
А может быть, надо. Ибо едва он произносит: «Если тебе хочется, можешь обо мне порассуждать», — как она спрашивает: «А где мы остановимся и когда поедем обратно?» Он встречается в зеркальце с нею взглядом и понимает: Ева хочет сейчас знать, готов ли он вместе с ней отдаться чувству, нет, иллюзии, которая сильнее всех доводов рассудка.
— Когда мы вернемся — завтра или в воскресенье вечером, этого я еще не знаю, — отвечает он. — А где мы остановимся…
На ее лице появляется какое-то новое, незнакомое выражение, но мозг Киппенберга тут же идентифицирует это выражение, которое действует так возбуждающе. Оно было зафиксировано еще в понедельник на стоянке у вокзала Фридрихштрассе и, видимо, никогда не сотрется. Молчание. Затем Киппенберг говорит осторожно:
— У меня поблизости заказан номер в гостинице. А тебя доктор Папст где-нибудь разместит. — Он говорит нарочито небрежным тоном: — Не знаю где, но, надеюсь, койка в общежитии тебя устроит?
Бросив осторожный взгляд в зеркальце, он видит ее наморщенный лоб, брови упрямо сдвинуты. Но голос спокойный:
— Почему ты от меня отгораживаешься? Почему замыкаешься в себе?
Чертовски трудно разыгрывать перед ней взрослого! Кстати, это верно: он отгораживается от нее, хоть и начинает постепенно понимать, что́ люди могут значить друг для друга, если не замыкаются в себе. Но ведь в том-то и дело: он не хочет, чтобы она слишком много для него значила. Поэтому и отгораживается.
— И пусть мне трижды хочется, чтобы это произошло, и пусть я тебе трижды в этом признаюсь, ничего не произойдет, если только в этом не будет внутренней необходимости, — отвечает Киппенберг.
— Тот, кто говорит, что никогда не был захвачен чувством, должен не говорить о внутренней необходимости, а благодарить судьбу, что она предоставляет ему такой шанс, — отвечает Ева.
Если она рассуждает с такой уверенностью, значит, должна быть готова выслушать в ответ правду.
— До сих пор я использовал в жизни каждый шанс, — произносит Киппенберг холодно. — И не дать захватить себя чувству еще не значит не быть способным на чувство.