— Наша установка, — сказал я, — потребует гораздо меньшего расхода энергии, чем вы планировали, имея в виду японскую…
— Это был бы прекрасный подарок нашему родному государству, — перебил меня доктор Папст.
— А как это повлияет на весь проект в целом? — спросил я.
Папст махнул рукой:
— Очень мало, практически никак! Если мы будем расходовать энергии меньше, чем запланировали, то, во-первых, сэкономим средства, а во-вторых, это еще потому важно, что с энергоснабжением в районе положение критическое. Изменений в проекте, в сущности, не потребуется. Наша старая ТЭЦ все равно будет реконструироваться и укрупняться. Помимо нее, мы планируем подключиться к общей сети и довольно основательно ее загрузить, потому что в, японской установке используется косвенно-контактный метод нагрева.
— Минутку. — Я остановился. — Это обстоятельство от меня ускользнуло, значит…
— Да, да, — покачал головой Папст. — Отсюда и большая тепловая инерция системы, и соответственно большое время нагрева при загрузке…
— Так сколько будет потреблять установка приблизительно? — спросил я. — Говорите, не томите.
— При трехсменной работе около двадцати гигаватт-часов в год, — ответил Папст.
— Ради этого стоило бы заказать разговор с Берлином, — сказал я, внешне стараясь оставаться невозмутимым.
Папст взял меня за рукав и крикнул, пытаясь заглушить шум стройки:
— Пожалуйста, в любое время! Если нужно, хоть сейчас…
— До одиннадцати терпит, — ответил я, и мы пошли дальше.
Земля под лучами февральского солнца уже понемногу оттаивала. Папст показал мне фундамент здания, которое предназначалось для японской установки. И я подумал, что мне надо еще раз внимательно изучить строительные чертежи. Только теперь, может быть, потому, что я ничего не говорил, Папст спросил, как идут дела у нас в институте.
— Без помощи опытных производственников, — сказал я откровенно, — нам будет очень трудно.
Но мои слова потонули в грохоте внезапно заработавшей трамбовочной машины, и, что услышал Папст, неизвестно, но ответил мне с подчеркнутой сердечностью:
— Я был бы рад за нас всех! — и быстро увел меня с шумной стройплощадки.
— А в сорок шестом я приварил к обломку рельса стальную пластину, сверху вместо ручки круглая деревяшка, вот и вся трамбовка! — сказал я.
— В сорок шестом, — ответил Папст, — ваша работа, вероятно, способствовала главным образом развитию вашей мускулатуры.
Мы оба рассмеялись.
— Вы правы, — согласился я. — И все же эти первые годы… — Я не договорил, пожал плечами.
Что же заставляло меня вновь и вновь мысленно обращаться к тем первым годам? Ведь не было у меня ностальгии по тому времени, да и в ушах у меня еще звучали слова, сказанные Босковом в субботу вечером. Но со вчерашнего дня — и это я знал точно — я не мог избавиться от ощущения, что в том времени надо и можно было что-то найти: меня самого, того Иоахима К., каким я был когда-то. И чтобы обрести себя, требовалось не самокопание и не душевный стриптиз, а поступки. Для этого мне необходимо было понять, когда и почему я потерял себя: это произошло не тогда, когда меня, рабочего парня, по заданию класса направили на подготовительные курсы, и не на рабфаке, и не в университете. Это уже потом меня словно охватила лихорадка.
Я произнес в раздумье:
— А после тех лет на первый план выдвинулось честолюбие.
— …без которого мы ничего бы не достигли, — прибавил Папст. — Можно подумать, что и вы склонны романтизировать те доисторические времена.
Не помню, что я хотел сказать в ответ. Но помню отчетливо, что тогда во мне происходило: вопросы вставали за вопросами, а этот Папст, химик и директор завода, который шел рядом, внушал мне доверие, он наверняка сумел бы дать умные и проницательные ответы. Но я все еще верил, что человек сильнее, когда он один, и решил, что мне нужно сейчас же взять себя в руки. Конечно, у Меня было стрессовое состояние, я заработался, устал, но чтобы я не сумел с собой справиться! Не нужен мне никакой доктор Папст, я и без него сумею совладать с собой.
Но что значит совладать с собой?