— А ты теперь изволь ознакомиться по крайней мере с лабораторными журналами Шнайдера. Ты просто пробежал их глазами.
Папст послушно углубился в чтение. При этом он время от времени пытался подливать себе кофе из уже пустого кофейника, и мы оба наперебой кидались добавлять ему из своих. Но наградой нам были только признательные взгляды, второго превращения с доктором Папстом не произошло, за все время чтения он оставался руководителем предприятия, и скорбные складки на его лице казались глубже, чем когда бы то ни было. Мы сумели привести его в восторг, но не сумели привлечь на свою сторону. Что мы вообще знали о нем и его заботах? И что он знал о нас и наших возможностях?
Он сказал:
— Не пойму, чего вы от меня ждете. Скажите лучше сами.
— Не надо так загадочно. Можете принимать это как предложение.
— Что? — спросил он.
— Вот это, — сказал я, указывая на скоросшиватель, который лежал перед ним.
А реалист Босков добавил:
— Если ты наладишь выпуск по нашей технологии, а не по японской, ты сможешь сбить цены на мировом рынке и, кроме того, давать продукцию на экспорт…
— Минуточку, минуточку, — сказал Папст, — ты про какую технологию говоришь? — и с холодностью, которая меня больно задела: — Мы приступаем к серийному выпуску в конце четвертого квартала, это так же неизбежно, как смена дня и ночи, ибо эти сроки гарантируют нам не ученые с именем, а несколько сотен рабочих-химиков словом своим и делом.
Босков сидел как изваяние.
— Такого мне в лицо еще никто не говорил, — сказал он едва слышно.
Столь сдержанно Босков реагировал, когда бывал по-настоящему оскорблен.
Я не хотел, чтобы это оскорбление так на нем и повисло. Вот почему я сказал с внешне невозмутимым видом:
— Не торопитесь лезть в бутылку, Босков, уж если кому и лезть, так мне.
Папст заговорил, и при этом выражение его лица смягчилось.
— Дело в очень большом удалении, и, хотя теоретически считается, что его нет, поскольку в нашей социалистической общности его быть не должно, вам от этого ничуть не легче нас понимать. Ну конечно же, Родерих, мы с тобой всегда понимали друг друга. Но так, как сегодня, нам еще сотрудничать не доводилось. А теперь выясняется, что между нами и вами все же существует разница, и мне хотелось бы, чтобы и вы это сознавали: там, где обитаем мы, в лесах, одним словом, уже двадцать лет все уверены: сперва лучше работай, а потом будешь лучше жить; там же, где обитаете вы, с незапамятных времен разрешалось гораздо лучше жить, чтобы потом, может быть, лучше работать. Но именно уверенность, именно действительность, а не какое-то «может быть» сделали наше государство тем, чем оно по праву является сегодня, сделали его не последним среди ведущих промышленных держав мира. Теперь, — и он слабо улыбнулся, — я разрешаю вам упрекнуть меня в том, что я углубляю пропасть между нами и вами, так называемой интеллигенцией. Но ведь даже если двое тянут за один и тот же канат, они могут быть на километры удалены друг от друга. — Он передвинул скоросшиватель поближе ко мне. — Вы преклоняетесь перед идеей, и надо быть последним глупцом, чтобы не понять, какая это удачная идея. Но кто претворит вашу идею в производительную силу, которой мы живы?
— Допускаю, что мы слишком мало про вас знаем, — начал я, — но что знаете вы о наших производительных мощностях? Вы не имеете ни малейшего представления о нашей рабочей программе, не то вы знали бы, что мы специализируемся именно на проблематике внедрения.
— Специализировались, — почти беззвучно обронил Босков, — тому уже скоро два года.
Папст поглядел на меня со слабой улыбкой и сказал:
— Ну, насчет вашей специализации вы уж с Родерихом как-нибудь придете к единому мнению. И наверняка поймете, что к своим рабочим я не могу заявиться с заманчивыми возможностями, а могу только с конкретной реальностью, пусть даже она производит порой странное впечатление и обходится в несколько миллионов валютой. Многие у нас в стране предаются мечтам о том, что могло бы быть, но предаются поодиночке, взвешивая, к примеру, шансы в ближайшие три года получить путевку в дом отдыха на море. Нам же нужна не грандиозная идея доктора Харры, — он сокрушенно воздел руки, — не идея, а нечто, поддающееся превращению в радости жизни, таковым же для нас является выполнение плана, и только оно.