Генеральный секретарь ЦК КП(О) Григорий Романов нервничал. Причём, это было заметно не только тем людям, которые его хорошо знали и с кем он в последнее время постоянно контактировал. Министр иностранных дел СССР Николай Егорычев, глава КГБ СССР Филипп Бобков и министр обороны СССР Сергей Ахромеев, которые находились в его кабинете и с которыми в последнее время генсек встречался почти каждый день, решая важнейшие государственные вопросы, понимали, чем вызвано состояние главы государства. Но сегодня в совещании принимали участие начальник Главного разведывательного управления Вооруженных сил СССР генерал армии Пётр Ивашутин и подполковник Виктор Игоревич Шардин, руководитель секретного отдела КГБ «Омега». В принципе, они уже не раз посещали кабинет Генерального — так между собой называли Григория Васильевича Романова «силовики», то есть, руководители силовых ведомств — армии и КГБ. Однако Ивашутин и Шардин ещё ни разу не видели Романова в таком состоянии.
Кроме того, на совещании присутствовал и совершенно новый человек — руководитель недавно созданной Службы внешней разведки Борис Семёнович Иванов. Среди относительно молодых руководителей страны и партии он выглядел, как профессор среди аспирантов. Ведь 57-летний министр иностранных дел Николай Егорычев, 53-летний глава КГБ Филипп Бобков, 54-летний министр обороны СССР генерал армии Сергей Ахромеев, да и сам 54-летний Генеральный секретарь компартии Григорий Романов выглядели довольно моложаво. А вот Борис Иванов, которому в 1978 году должно было исполниться уже 62 года, как-то выбивался из общего ряда. И выглядел как-то, скажем так, немного пенсионно.
Однако Иванов не случайно стал руководить Службой внешней разведки. И не случайно было его присутствие на совещании. Кадровый разведчик, с 1937 года работавший в органах НКВД, а потом и КГБ, принимавший в годы Великой Отечественной войны личное участие в локализации разведывательно-диверсионных групп Абвера, он в дальнейшем руководил легальной резидентурой КГБ в Нью-Йорке. Был резидентом КГБ в США, выезжал в командировки в Чили, Перу, Аргентину и на Кубу. А самое главное — именно он являлся причиной недовольства и раздражения Генерального секретаря ЦК. Правда, так сказать, косвенно. Потому что просто был, как тот гонец, который принёс плохую весть.
Романов закончил прогулку по огромному кабинету, перестал мерить его шагами и подошёл к своему столу. Но не стал присаживаться в огромное кресло, доставшееся ему от Брежнева, а встал за ним и, опираясь обеими руками на его спинку, пристально посмотрел в глаза Иванову.
— Так что, Борис Семёнович, с американскими пришельцами всё окончательно прояснилось?
Иванов не встал со своего места, как это делали обычно военные и КГБ-шники, он остался сидеть, просто немного развернулся в сторону Генерального секретаря.
— Так точно, Григорий Васильевич, те двое так называемых попаданцев, которые исчезли вместе с агентом ЦРУ Джоном Марвеллом, находятся теперь в команде у Рокфеллера. Точнее, в команде у Буша.
— То есть, Буш все же решил поставить на Рокфеллера и предать своего шефа Рейгана? — Романов вцепился своими тонкими пальцами в спинку кресла, за которым он стоял.
Иванов спокойно ответил.
— Как говорил в своё время французский министр Шарль Морис де Талейран-Перигор, предательство — это только вопрос времени. Я бы сказал, что предать сегодня — это не предать, а предвидеть.
Бобков рассмеялся, усмехнулись и все остальные. Председатель КГБ хлопнул ладонью по столу.
— Вам бы, Борис Семёнович, книжки писать. А фразы ваши надо записывать и потом нашим сценаристам передавать, честное слово. Вот мы фильм «17 мгновений весны» консультировали в семьдесят третьем, так вот эта фраза про предательство в этой картине шикарно бы прозвучала. Например, её мог бы сказать артист Броневой, который играл Мюллера.
Романов вышел из-за кресла и уселся в него. Обстановка немного разрядилась. Бобков с Ивашутиным переглянулись, глава КГБ подмигнул коллеге.
— Ну, давайте пока оставим писательское будущее руководителя Службы внешней разведки, возможно, когда он выйдет на пенсию, напишет книгу. Только про то, что здесь происходило, он писать не будет, правда, Борис Семёнович?