После ужина, оставшись с Наташей вдвоем, он не выдержал и спросил:
— Почему ты сегодня такая странная? Случилось что-нибудь?
Наташа пожала плечами:
— Нет, ничего не случилось.
Он попробовал осторожно расспрашивать Наташу о работе, о Тасе, о докторе Любимове. Но она отвечала односложно. Оживление ее исчезло, лицо было такое усталое и мрачное, что Глинский пожалел ее.
На следующее утро доктор Любимов напомнил о приказе.
— Мы все сделали, Евгений Федорович, чтобы его выполнить.
— Сколько же человек получит Ауэ?
— Двадцать пять — не больше.
— Машины придут за ними послезавтра в восемь вечера.
Любимов барственным жестом протянул Наташе руку.
С тех пор как началась война, Наташа ни разу не коснулась клавиш пианино. Каждый раз, когда ее просили сыграть, она решительно отказывалась:
— Теперь даже когда другие играют, не могу слушать.
Пианино оставалось закрытым в ожидании лучших дней. Рядом с ним, как и раньше, стояла вместительная этажерка с нотами. Никто их теперь не раскрывал, только хозяйка смахивала пыль с переплетов.
Глинский был удивлен, когда столкнулся у себя в передней с высокой тоненькой девушкой, уносившей объемистую пачку нот. Наташа провожала ее и дружески напутствовала:
— Занесите к Зимину, Нина. Вам же тяжело тащить такую пачку домой.
— Да и не к чему. Инструмента у меня теперь нет. Буду играть в свободное время у Павла Ивановича, он разрешил…
— Когда понадобятся другие ноты, не стесняйтесь, пожалуйста, приходите и берите. Все равно без дела лежат.
— Большое спасибо, Наташа. Я так соскучилась по настоящей музыке.
У девушки было бледное, серьезное лицо.
«Где я ее встречал?» — подумал Глинский и сразу вспомнил: на квартире у Киреевых, когда Виктор еще учился в школе.
Проводив Нину, Наташа подошла к мужу. У него был явно огорченный вид.
— Досадно, что по твоим нотам кто-то чужой станет играть, доставлять кому-то удовольствие. И почему ты упорно не садишься за пианино? Я так люблю, когда ты играешь. Музыка скрасила бы мою совсем нерадостную жизнь.
Наташа вздрогнула, хотела резко ответить, но промолчала.
— Кто эта симпатичная девушка? — продолжал Сергей Александрович. Ему хотелось воспользоваться случаем и хоть немного поговорить с женой.
— Нина Огурейко. Талантливая пианистка, училась в консерватории, а сейчас вынуждена зарабатывать себе хлеб тем, что каждый день по нескольку часов играет танцы.
— Ты ее снабжаешь модными фокстротами? — с неприкрытой иронией спросил Глинский.
Наташа подавила вспышку гнева.
— Именно для того, чтобы не превратиться только в исполнительницу фокстротов, Нина и приходит ко мне за нотами. Своих ей не удалось сохранить.
— Хорошо, если бы эта Нина почаще здесь бывала. Может быть, тебя тоже потянет к музыке.
Сергей Александрович сказал это искренне, без какого-либо подчеркивания, но Наташа вся внутренне сжалась: не догадывается ли он?
«Но если бы даже и догадался? Что это я? — подумала она. — Ведь не предатель же Сергей? Но все же лучше ему ничего не говорить. Так лучше я скажу потом…»
В седьмом часу вечера Наташа попросила мужа довезти ее до Сортировочной:
— Я задержалась. Могу опоздать, а в восемь часов должна прибыть машина за выписанными из больницы. Мне обязательно надо присутствовать при их отправке. Таси там нет, отдыхает после дежурства…
Сергей Александрович обрадовался возможности хоть чем-нибудь услужить жене и отвез ее на станцию, где находилась больница.
* * *Уже совсем стемнело, когда Наташа, сунув несколько марок немецкому солдату-шоферу, соскочила с грузовика у здания гестапо. Для того, чтобы поскорей вернуться в город, она «голосовала» на дороге.
Гестапо расположилось в большом белом доме на площади, в котором еще недавно находился дворец пионеров. Красивое здание с колоннами и скульптурными группами было обезображено глухими черными козырьками, закрывавшими окна верхних этажей. На всех других окнах появились решетки. Дом был окружен высоким забором с деревянными башенками по углам и, кроме того, опоясан колючей проволокой, за которой медленно прогуливались часовые.
Дом на площади, которым так гордились некогда горожане, внушал теперь отвращение и ненависть. Проходившая мимо старушка, замедлив шаг, с любопытством и страхом смотрела на молодую женщину, смело направившуюся к входу в гестапо. Старушка даже перекрестилась.
Наташу не пропускали довольно долго. Когда разрешение было, наконец, получено, дежурный фельдфебель провел ее по длинным безлюдным коридорам в кабинет капитана Ауэ.