Как же быть с Тасей? Тася, его чистая Тася, во власти гитлеровских скотов. Но даже ради нее он не имеет права рисковать. Малейшее подозрение коменданта или офицеров, и Елена Цветаева навсегда потеряет свою силу. А впереди важная операция, успех которой зависит от полного доверия к нему оккупантов…
Ночь Виктор провел на диване, не сомкнув глаз. Пепельница была полна окурков.
* * *На другой день Виктор при встрече с Бринкеном в ярких юмористических красках описал ему разговор с ночной посетительницей.
— Все-таки я прошу вас, помогите освободить девушку, она очень красива и, конечно, ни с какими партизанами не связана, — подчеркнуто небрежно добавил он.
— Красива? — заинтересовался Бринкен. — Тогда ее, пожалуй, действительно следует выпустить. Скоро состоится вечеринка для офицеров — красотка там будет нелишней. Господин Роттермель любит разнообразие, — с отвратительным смешком добавил обер-лейтенант.
Виктор сдержался и спокойно сказал:
— Она, наверное, не прочь повеселиться, но обязательно будет капризничать, отказываться. Я беру на себя уговорить ее.
Бринкен снова гаденько засмеялся:
— К чему офицеру долго возиться с девчонкой, даже очень красивой. Еще уговаривать ее. Приказать — и все. Припугнуть: иначе сгноим в тюрьме, в лагерях. Кстати, вспомнил: эта Лукина действительно не виновата. Мне утром говорил следователь, а вот ваша сестра, господин Киреев, хотя и на свободе, но осталась под подозрением.
— У меня нет сестры, — резко оборвал его Виктор.
Расставшись с Бринкеном, Виктор зашел к следователю, допрашивавшему Тасю, а от него к самому господину Роттермелю. Вскользь брошенные фразы сделали свое дело. Через несколько часов, мучительно тревожных для Виктора, судьба Та си была решена.
Виктор распорядился вызвать в комендатуру старуху Лукину и предупредил ее:
— Вот что, Дарья Петровна, сейчас только от вас зависят жизнь и будущее вашей дочери. Идите к ней в камеру и упросите ее дать согласие прийти на вечеринку к Светлане Кузьминой. Этим она докажет, что не относится враждебно к завоевателям. Если же Тася станет упрямиться, ее не выпустят и немедленно снова арестуют Наташу. Немецкое командование прекрасно осведомлено об их дружбе. Так и скажите своей дочери.
Дарья Петровна испуганно посмотрела на Виктора. При дневном свете, одетый в военный мундир, он показался ей очень важным.
«А в Таську мою влюблен без оглядки», — с тайным злорадством подумала она. Эта мысль принесла ей какое-то облегчение.
Тася встретила мать недоуменно и холодно. Под влиянием Наташи Тася уже научилась отстаивать свое «я», и за последнее время ее отношение к матери изменилось.
Но когда мать искренне расплакалась и Тася увидела ее жалкую морщинистую шею, сползший на плечи заштопанный серый платок, жалость растопила все обиды.
Плача, Дарья Петровна рассказывала, как она ходила к Виктору, потом к Наташе и снова попала к Виктору.
— Вот только согласись на эту их вечеринку пойти, и все, — сказала она дочери. — Непременно согласись, Тасенька, иначе не выпустят.
Девушка гневно крикнула:
— Никогда! И не проси меня об этом, мама!
— Тасенька! — слезы хлынули с такой силой, что Дарья Петровна не сразу смогла заговорить. — Лучше, если в тюрьме сгноят? — с трудом произнесла она.
— Лучше, в тысячу раз лучше! — страстно зазвенел Тасин голос.
Дарья Петровна продолжала дрожать, как в лихорадке. Веки ее покраснели от слез. Она совсем растерялась, перезабыла все, что хотела сказать дочери. Ей уже казалось, что «сумасшедшая» Таська так и останется гнить в тюрьме.
— Наташенька велела тебе соглашаться, — жалобно выкрикнула Дарья Петровна.
— Наташа? Ты неправду говоришь, мама.
— Правду, Тасенька, ей-богу, правду! — старуха истово перекрестилась.
Тася заколебалась.
Воспрянувшая духом, Дарья Петровна зачастила:
— Наташенька так и велела сказать: пусть на все соглашается, она нужна мне очень — дело большое на воле есть.
С ужасом Тася подумала:
«А ведь, действительно, так можно погубить Наташу. Слишком крепкие нити связывают нас. Умнее выйти на свободу и вместе с Наташей решить, как жить дальше».
— Вернуться сюда никогда не поздно, — вслух сказала Тася.
В тот же вечер Тася пошла на квартиру Глинских. Последнее время она избегала бывать там из-за немецких офицеров. Но сегодня ей было необходимо срочно повидаться с Наташей.
Горячо целуя девушку, Наташа со страхом спросила:
— Ну, как ты? Трудно пришлось?
— Трудно, Наташенька! Все мне казалось, не так я себя держу, как надо. Ведь комсомолка я. Дать бы им это почувствовать по-настоящему. Да нельзя — других провалить могу. А ни в чем не повинную изображать — очень уж тошно. Виктор… Благодетель! Ох, и ненавижу я его!