Сдвинув решетчатую перегородку, в комнату заглянула, сидящая по ту сторону порога женщина средних лет. Поклонившись, поднялась с колен и внесла поднос черного дерева, уставленного чайником и мисочками. Переступив порог, снова грациозно опустилась на колени, поставила поднос на пол, задвинула перегородку, взяла поднос, как-то ухитрившись подняться с ним на ноги, и посеменила к гостям. Люба с изумлением и даже испугом смотрела на все эти телодвижения.
Сама хозяйка была живописна в черном кимоно с алыми маками и таким же алым широким поясом вокруг груди. Опустившись на колени рядом с гостями, она поставила перед ними поднос и поклонилась, сложив ладони перед собой на полу и коснувшись их лбом. Ушла она, так же как и пришла, то есть, каждый раз становясь на колени перед дверью, прежде чем открыть и закрыть ее. И Люба, на которую хозяйка даже не подняла глаз, уже утомилась смотреть на эту процедуру открывания и закрывания двери.
Наконец, глянула на парня. Он ждал. В глубоких небольших мисочках остывал налитый хозяйкой чай. Если здесь каждому движению, которое в России даже и не замечают, придают такое значение, ей точно не выжить.
Эта хозяйка нагнала не нее еще большего страха и Люба кивнула. Парень расслабился, взял с подноса чашку, подал ей двумя руками.
- Ному (пей), - сказал он.
Этой маленькой мисочки чая хватило на три глотка. Но чай был ароматным, хоть и бесцветным и пах цветами. Когда она поставила мисочку на поднос, парень показал на себя, сказав:
- Ватакуси Кирэру(Я Кирэру).
Люба внимательно смотрела на него и, сложив ладони, по-японски поприветствовала его неуверенным поклоном:
- Ватакуси-сан.
Презрительно фыркнув, он покачал головой.
- Орэ (я), - приложил он ладонь к своей груди, - Кирэру, - потом показал на нее: - Омаэ (Ты)?
Она сосредоточилась. «Омаэ» явно вопрос о ней самой. «Кирэру» он произнес два раза. «Орэ» означает «я», так как показал он на себя. Значит, это было: « Я Кирэро» и вопрос к ней. Все же Люба неуверенно уточнила:
- Кирэру-сан?
Кивком он подбодрил ее, тогда она, подумав немного, сказала, показав на себя:
- Орэ?
Он кивнул и спросил:
- Омаэ.
«Орэ» стало быть «я», а «омаэ» - «ты», - поняла Люба.
Кирэру с любопытством наблюдал за ней. Снова повторив церемонию входа, появилась хозяйка с какой-то лакированной коробкой в руках. Молча поставив ее перед гостьей, она подхватила поднос с пустыми мисочками и чайником, и Люба приготовилась смотреть дальше на церемонию ее выходя из комнаты, но Кирэру отвлек, позвав:
- Гендзин.
- Что? – машинально отозвалась Люба, завороженная плавными и неторопливыми движениями хозяйки.
- Омаэ, - показал он на нее. – Омаэ Гендизин, - и твердо повторил: - Гендзин.
- Ладно, - согласилась Люба. – Гендзин, так Гендзин. Хоть горшком назови… - и, шевеля губами, повторила шепотом свое новое имя, запоминая, хотя не раз слышала его в Саппоро от местных.
- Фуку (Одежда), – сказал он, пододвигая к ней коробку, что оставила хозяйка.
Открыв ее, девушка обнаружила в ней аккуратно сложенный голубой халат с белыми яблоневыми цветами и белым поясом.
- Косодэ (кимоно), – сказал Кирэру, показывая на халат, и провел рукой вверх-вниз, словно подводя итог: - Фуку.
- Должно быть, имеется ввиду одежда, - пробормотала Люба, разглядев под кимоно, еще один белый халат, более легкий.
Кирэру встал и ушел, причем вышел без всяких там затей, без падений на колени перед дверьми и поклонов. Задвинув за собой перегородку, он огородил Гендзин он внешнего мира, чтобы она могла спокойно переодеться.
С сожалением скинула с себя Люба то, что осталось от ее юбки и блузки, и занялась халатами.
Рассудив, что одноцветный белый является как бы исподней одеждой, она накинула сначала его, потом запахнулась в голубой. Тут все просто, но вот с поясом…Он был широким и нужно было обернуть его вокруг себя так, чтобы на спине получился аккуратно сложенный расправленный узел. Как это делается, Люба понятия не имела. Тогда она просто завязала узел спереди, расправила, как могла и перекрутила на спину.
Без корсета, пусть и облегченного, Люба чувствовала себя неловко и неудобно. Теперь она поняла, что пояс в основном перетягивал и поддерживал грудь японок, если она у них имелась. А вот если и пояс не поможет? Надо было эту напасть как-то приладить так, чтобы не сползала с ее груди. Прежде чем одеть странные белые носки, она минуту рассматривала их, держа двумя пальцами на отлете. Все здесь не как у людей. Носок не был сплошным, а имел отдельный большой палец. Ну что ж, одела она и это сооружение. Потом расчесавшись деревянным гребнем, переплела косу и уложила ее вокруг головы.