Прежде чем уйти, Люба аккуратно сложила свою старую, жесткую от грязи и песка, порванную одежду на полу, не решаясь уложить ее в нарядный короб. Пусть хозяйка распорядиться этим тряпьем по своему усмотрению. Подойдя к двери, осторожно, чтобы не порвать бумаги на рамах, отодвинула ее в сторону.
Выйдя на террасу, подошла к каменной ступеньке со стоящими на ней двумя игрушечными скамеечками. Забавно, но у этих скамеечек еще и ремешки имелись с той стороны, что смотрели вперед. Люба потерла щеку, украдкой взглянув на хозяйку, которая стояла на таких вот скамеечках. Оттого и палец большой на носках отдельно, что бы держался между ними ремешок от скамеечек.
Да они верно шутят? Быть такого не могло, чтобы это было обувью! Разве в этом можно ходить? Люба расстроилась, разглядывая предназначенные ей деревяшки и собираясь с духом.
Кирэро разговаривал с поминутно кивающей хозяйкой, но увидев Гендзин, оба прервали разговор. Люба осторожно сунула ногу под ремешки и немного постояла, потом поставила на скамеечку другую ногу и опять постояла, прислушиваясь к своим ощущениям, а они были необычными, все сейчас казалось шатким. Сходила со ступенек осторожно, с растопыренными локтями, прижимая ладони к поясу, боясь, что он сползет. Неуклюже вышагивая и балансируя, она подошла к Кирэро и приветливой хозяйке, не скрывавшей своего любопытства и неловко поклонилась. Кирэро передал ей конусообразную бамбуковую шляпу.
Новая морока.
Если Люба по простоте душевной думала, что переплетя косу и уложив ее вокруг головы, решила тем проблему, то жестоко ошиблась, потому что тростниковая шляпа никак не ложилась на косу. Люба сняла шляпу и озадаченно оглядела ее, а Киреро и сердобольная хозяйка с любопытством наблюдали за ней. Вздохнув Люба, размотала косу и уложила ее тяжелым узлом на затылке, после чего легкая шляпа удобно прикрыла голову. Киреро поклонился хозяйке и пошел вперед. Люба обернулась. Женщина смотрела вслед и поклонилась ей, как будто желала доброго пути. Похоже, Кирэро все же отблагодарил ее.
Сказать, что Люба шла, не сказать ничего, потому что ходьбой ее передвижение назвать было нельзя. Это Кирэро шагал, а Люба мучилась на своих «скамеечках». Ступать в них было неловко, нога никак не хотела приноровиться к жестким прямым колодкам. Одно хорошо, что были они довольно устойчивы и, все равно, Люба умудрилась чуть не подвернуть ногу. Она постоянно отставала от своего спутника и никак не могла догнать его, от того нервничала и торопилась еще больше, а на этих «скамеечках» ведь особо не разбежишься. Словом ее нога не принимала эту странную обувь и Кирэро то и дело слышал позади себя чертыхание да божбу, понимая, что это ругательства, судя по той досаде и раздражению с которой они произносились.
Они прошли какую-то деревню и Люба, оберегаясь любопытных взглядов, низко опустила голову, надвинув шляпу на самое лицо. Кирэру шагал впереди гоголем, спрятав руки в широкие рукава, похожий на птицу с поломанными крыльями. Тогда как Люба отбила и измозолила себе все ступни. Деревушка давно осталась позади, и они теперь проходили вдоль реки с росшей по ее берегам ивой и заросшими так, что сквозь густые заросли кустарника лишь изредка проблескивала вода. Здесь Люба опять попыталась нагнать Кирэро, но навернулась и растянулась в дорожной пыли.
Да, пропади все пропадом!
Кирэро обернулся и, не сдержавшись, расхохотался. Гендзин лежала на земле, вытянув руки перед собой. Ее каса (шляпа) укатилась в сторону. Она села и начала отряхиваться, потом попробовала подняться, упершись ладонями о землю. Встать на ноги у нее получилось только с третьего раза и похожа она была на неуклюже поднимающуюся с земли корову, так что Кирэро хохотал по мальчишески звонко, показывая на нее пальцем. Топчась на месте, то и дело, подворачивая ногу и вздыхая, Гендзин дожидалась, пока парень отвеселится, стряхивая с кимоно и волос дорожную пыль, потом показала в сторону реки.
- Река, вода… Мне нужно умыться… Понимаешь?