Между тем Кирэро выхватил из-за пояса свою палку и пустил ее в ход, охаживая ею этот совсем уже распоясавшийся хлам. Сноровисто орудуя палкой, он в тоже время ловко уворачивался от кулаков. Вскоре мельтешение дерущихся тел закрыло облако поднятой дорожной пыли к неудовольствию зевак, до которых лишь доносились воинственные вопли нападавших, переходящие в болезненное: «олэ!» - ой и «арама!» - ай, звуки ударов, стоны и звуки оплеух. А когда драка стихла и осела пыль, все увидели одиноко стоящего Кирэро держащего в опущенной руке палку. Вокруг него корчились и стонали его недавние противники.
- Йошь, - пробормотал он и, откинув с плеча хвост длинных волос, приладил свою палку к поясу, после чего вернулся в таверну. Заняв свое место за столиком, он что-то попросил у официантки, шедшей за ним по пятам, и теперь глядевшей на него во все глаза с неприкрытым восхищением.
Поклонившись и с готовностью выкрикнув: «Хай!», она посеменила выполнять поручение. Обернулась она живо, принеся Кирэро горячее влажное полотенце. Вслед за ней шла другая официантка, неся новую жаровню и котелок. Столик перед ними сменили, котелок поставили на жаровню, а Кирэро и его спутнице заменили миски и палочки для еды. Люба тоскливо посмотрела на эти палочки, взяла и поняла, что выйдет еще хуже прежнего, потому что ее руки дрожали от пережитого волнения.
Между тем от котелка пошел вкусный и пряный дух еды, когда официантка услужливо подняла с него деревянную крышку. Кирэро тут же принялся таскать из него куски курицы и баклажана, уплетая все это над миской с лапшой. Люба сделала было попытку подцепить палочками лапшу, все ж легче, чем таскать отдельные куски, но вскоре была вся усыпана толстой лапшой, не смотря на то, что уже не чинясь в открытую ловила ее, соскальзывающую с палочек, ладонью. Официантки стояли рядом и, прикрывшись ладошками, хихикали. Одна из них все прижимала к груди влажное полотенце, которым вытирался Кирэро.
Он же, какое-то время, понаблюдав за Гендзин, приподнялся со своего места, взял ее миску и наполнил кусками курицы, которые ловко выхватывал из котелка палочками. Но отдал миску не сразу, а призывая Гендзин к вниманию, чуть приподнял ее порцию, взял палочку и ткнув, нанизал на нее кусок курицы, которую и отправил в рот, после чего передал миску Гендзин. Девушки официантки в восторге захлопали в ладоши, а Люба, приняв миску, поклоном поблагодарила его. Дело пошло быстрее.
Пока она ела, Кирэро разговаривал с девушками, смотревших на него с открытым обожанием. Он, судя по интонации, больше спрашивал, они отвечали и никто из них не обращал внимания на Гендзин уже добравшуюся до котелка с палочками на перевес и тыкающую в последние куски курицы, что оставались в нем. Девушки показали наверх. Кирэро кивнул, достал из рукава деньги и передал одной из них, после чего сделал знак Любе, чтобы шла за ним.
- Аригато, - поклонилась девушкам Люба, поднявшись.
Они закивали, закланялись, в ответ. Поднявшись по лестнице на второй этаж, Киреро привел ее в небольшую комнату вся обстановка которой состояла из четырех широких соломенных матов на полу, и двух стопок сложенных в углу одеял. Войдя, Кирэро жестом показал Любе сесть. Она села, но не на колени, а положив ноги с боку, глядя на него в ожидании. Он открыл деревянный короб у светильника, достал бумагу, тушечницу, кисть и обмакнув ее в тушечницу, провел на бумаге линию, потом вторую, более длинную. Поставив жирную кляксу, что соединила линии и указав на нее сказал:
- Реппо.
Люба кивнула, что поняла.
- Мизукаи (короткая), - сказал он, показывая на короткую линию велущую к кляксе. – Ронгу, - и показал на длинную.
Люба посмотрела на рисунок, потом на Кирэро. Ткнув кисточкой в короткую линию, сказал:
- Ая (опасно).
Люба зевнула, прикрыв рот ладонью.
- Простите, - пробормотала она, так ничего не поняв.
Он кинул ей из угла тонкий тюфяк и одеяло и, расстелив его на полу, Люба тут же уснула.
Кирэро
Что из себя представлял ее спутник, Люба не могла бы сказать с полной уверенностью. Все же у него, кажется, имелись свои принципы, которым он следовал, что обнадеживало. Только она не очень-то надеялась, что этот паренек сможет, если даже и захочет, защитить ее, но ее сомнения продержались недолго. Большую часть пути они шли молча. Он вообще мало говорил, но когда ему приходила охота развлечься разговором, он показывал на какой-нибудь предмет в поле их видимости, называя его. Люба тот час подхватила эту игру. Считая японский язык грубым, точнее не сам язык, а манеру его произношения: резкую, кричащую, труднопроизносимую, она старательно повторяла слова за своим добровольным учителем, чем приводила его в приподнятое расположение духа. Ее мягкое мелодичное произношение и акцент искажали слово до неузнаваемости, иногда, видимо, до неприличной неузнаваемости. И каждый раз он давал ей понять, что желал бы знать, как это слово произносится на ее языке. Но никогда не повторял его за ней. Он не мог себе позволить быть смешным.