Все чаще она спрашивала себя: почему этот молодой человек с устоявшимися взглядами, которым следовал неукоснительно, при всем своем таланте мастера клинка и пристального к нему внимания женщин, ведет жизнь бродяги. А ведь он явно был не из простых. Кроме тех принципов, что были вложены в него, а может быть, и выстраданы им самим, в нем чувствовалось воспитание. Но и здесь, по-видимому, было не все так просто. Как-то их путь пересекся со старым вельможей. Судя по лежащему на бритой макушке пучку седых волос, то был воин-аристократ. Кирэро явно знал его, потому что после того, как почтительно поклонился, то тихо ответил на вопрос Любы, что это человек «сиэтоу» - справедливый; «тадаси» - разумный; «сэссоу» - человек чести и «коуки нахито» - человек благородный.
Может так оно и было, только Гендзин бросилось в глаза надменность с которой держался этот аристократ. Единственное слово, которое они услышали от него, он произнес с жесткой неумолимостью и смотрел с унижающим отвращением и высокомерием. Такие люди нисколько не сомневаются в своем праве на жестокость и несправедливость к ближним. Гендзин знала другую аристократию, исповедующее истинное благородство, потому могла сравнивать. Здесь, в Японии, большинство аристократов вело себя подобным, недопустимым в России, образом. Как будто кодекс их чести состоял в том, чтобы оградить себя и как можно меньше соприкасаться с другими людьми, пусть даже и равными по положению, как с чем-то подлым, низким, не стоящим их внимания, что могло измарать их. А если такое вдруг происходило, то не церемонились особенно с простолюдинами, что были просто грязью под их ногами.
Казалось, что Кирэро и тот старый аристократ знали друг друга, и это ощущение было довольно стойким, хотя и не подтвержденным ничем. С высоты своего коня, на котором восседал, величественный старик повел сонным взглядом в сторону двух путников. На женщину, низко опустившую голову, не обратил внимания, а на бродягу-ронина, что был с нею, взглянул вяло, встретив его прямой открытый взгляд. Этот взгляд не был дерзко оскорбительным, это был взгляд равного. Кирэро низко поклонился, упершись ладонями в колени. Взор старика ожил, он медленно, намеренно придерживая коня, проехал мимо так ничего и не сказав, но пристально вглядываясь в молодого человека. В те минуты было сказано многое возникшими вопросами. Например, какие отношения связывали этих двоих, случайно встретившихся на лесной дороге? Ведь чувствовалось их напряжение. Но Кирэро не мог быть и слугой, служащий когда-то этому самураю, потому что тогда старик вправе был зарубить его тут же, на месте.
Только если Кирэро и происходил из аристократии, то в нем было больше человечности, теплоты и живого ума, чем в закосневшем в педантичной церимониальности здешнем высшем сословии. Ни разу Кирэро не выказал даже каплю, того высокомерия и надменности, которыми сполна одарил их старик-вельможа при той мимолетной встрече.
Как-то она стала свидетелем того, как Кирэро кланялся нищему, называя его «господином». Не потому ли он не мог принять тот образ жизни, к которому принадлежал с рождения, что видел даже в нищем равного себе, а не падаль, считая по развитию не выше собак, и не ожидая от них ничего кроме подлости. Но Люба наблюдала больше порядочности у простых полуголодных обывателей, чем у сытых, развращенных вседозволенностью аристократов. И, слава богу, что ее и Кирэро редко сталкивало с этой публикой. В то же время, чем больше Гендзин узнавала своего спутника, тем больше доверия и уважения испытывала к нему, хотя порой понять его ей было мудрено.
Например, он мог спокойно выслушивать оскорбления, которых вовсе не заслуживал, а Гендзин, в первую очередь, почему то, запомнились эти ругательства. В то время как на него сыпались оскорбления, он мог спокойно попивать чай, тогда как даже такую трусиху как Люба, так и подмывало ответить обидчику как можно язвительнее. Только, казалось, дрянные слова не задевали гордости Кирэро. Но чего он не терпел так это обмана и вероломства и кто был нагло уверен в себе, а стало быть, и в своем праве куражиться и унижать тех, кто слабее, упиваясь их страхом. Тогда он не раздумывая, ставил наглецов на место. К тем же, кто открыто бросал ему вызов, пусть даже несправедливо оскорблял в глаза, относился со сдержанным уважением.
Сам он никогда не заставлял окружающих признавать своего превосходства, хотя вполне заслуживал это, потому что имел талант воина и сдержанное чувство справедливости. Но он никогда не искал боя, бой находил его и он не уклонялся от него. Все же иногда, его положение казалось безнадежным, но насколько бы безвыходной ни была ситуация, он всегда выходил из нее, часто не без ущерба для себя, и тогда к его старым шрамам прибавлялись новые.