Как-то какой-то странствующий паломник, что безучастно сидел до того в углу придорожной харчевни, вдруг увязался за ними. Дрался он в технике «хоби» - змеи, как потом объяснил впечатленной этим поединком Гендзин, Кирэро. Этот поединок был бы великолепен, если бы не так смертельно опасен. Запомнился он молниеносными и в тоже время плавными движениями паломника и неожиданным его нападением на Кирэро. Все же, какими бы резкими и быстрыми не были его атаки, Кирэро отбивал их все, примеряясь к его стелющейся манере боя по ходу которого, держал вертикально свою палку, как если бы держал нож, острием вниз, прикрывая живот и ноги, которые то и дело успевал убирать, да разворачиваться, пропуская клинок противника мимо себя, не позволяя его лезвию коснуться сухожилий.
Этот смертельно опасный человек был мал ростом и наносил удары снизу. Наконец Кирэро удалось перехватить и вывернуть его руку с мечом, выбив его. Ну а без оружия сей грозный противник стал просто маленьким человечком, нищим паломником. Кирэро низко поклонился ему, признавая его мастерство и, кажется, благодарил за науку, но когда тот попросил свой меч обратно, Кирэро сказав, что сожалеет, сломал его. Тогда противник поклонившись, сказал, что все понял и что польщен. Посмотрев друг другу в глаза, воины разошлись. Догнав и поравнявшись с Кирэро, проигнорировав его строгий недовольный взгляд, Люба спросила:
- Нандэ? (Почему?) – и замолчала, потому что не знала как спросить дальше.
Кирэро остановившись, ждал.
- Корэ… (это…) сновару (сделал)?
- Что сделал? – переспросил он с интересом.
- Катана… - вспомнила Люба, пробормотав: - Как же будет «сломать»?
- Потому что, - медленно произнес Кирэро, напряженно вслушивавшейся в его слова Любе, поняв о чем она хотела спросить: - Меч служит чести, а не восполняет физический недостаток. Этот человек в совершенстве овладел техникой «хоби», но так и не вырос. Я признал его мастерство тем, что не отдал ему оружие обратно. Он остался доволен.
Люба уже поняла из рассказов господина Ямадо, что после реставрации Мейджин, по стране странствовало множество самураев, не желавшего предавать своего меча в угоду пистолетам и пушкам. Они сохраняли кодекс самураев, учась у своих противников, таких же бродячих нищих ронинов, как они сами, если у них было чему поучиться. То же случилось с Кирэро, на ходу перенимая неведомые ему дотоле приемы, он потом повторял их раз за разом, вместо того, чтобы отдыхать на очередном привале, доводя до автоматизма, так, чтобы рука запомнила их.
Иногда Кирэро даже по приемам узнавал, к какой школе принадлежал встреченный им бродяга-самурай. Люба уже знала, что если он в бою начинал уступать так, что казалось вот-вот потерпит поражение, что до смерти поначалу пугало ее, то значит намеренно затягивает поединок, чтобы вызнать побольше о технике фехтования противника. Но как бы худо ему не было, как бы сильно не доставалось, под конец Кирэро давал достойный отпор, безжалостно тесня своего поединщика. Потомк он нисколько не боялся отступать, такой вот была его тактика. В начале поединка он никогда не атаковал, предпочитая уклоняться, давая противнику возможность выложиться, но под конец действия, казалось бы вымотанного, Кирэро становились уверенными, менялась сама энергия боя, потому, что он уже понимал как атаковать и отбивать, не позволяя навязывать себе чужую волю.
Так, порой из сложных и опасных поединков, он выносил незнакомые ему прежде приемы, разработанные странствующими самураями, порой очень оригинальные, над освоением которых он трудился не один день. В такие дни их привалы были долгими. И пока Люба наслаждалась отдыхом и сном, Кирэро изматывал себя тренировкой, упражняясь со своей палкой, упорно добиваясь желаемого, работая над одним и тем же приемом до седьмого пота. Обычно на это уходил не один вечер и не одно утро. И еще одно, невольно подметила Люба: когда лицо Кирэро становилось неподвижным, он переходил в атаку. Лишь однажды он атаковал сразу какого-то нищего с таким вот неподвижным выражением лица.
В тот утренний час, они шли лесной безлюдной тропой, когда впереди заметили бредущего навстречу нищего. Они только начали сходиться с что-то бормотавшим про себя стариком, как Кирэро подобрался. Заметив, что лицо его стало жестким, словно закаменело, Люба с удивлением посмотрела на шаркающего невменяемого старика, уже дано выжившего из ума от дряхлости. Каким противником он мог быть? Однако, уверенная в правильности своих наблюдений, Люба, пожав плечами, отошла в сторону. Нищий вдруг подался в ее сторону, протягивая к ней руку, прося милостыню. Кирэро окликнул его и когда нищий повернулся, кинул ему в лицо монеткой, которую старик неожиданно ловко отбил корявым посохом. Люба глазом не успела моргнуть, как посох нищего превратился в длинную узкую катану.