- Простите.
- Плохо, очень плохо, - покачал головой Кирэро, сидя на корточках у своей циновки, опираясь на неизменную палку. - Ты небрежна и ленива. Придется побудить в тебе настойчивость к изучению нашего языка.
Но Гендзин уже спала, а потому даже не извинилась за свое неприлежание. На следующий день он продолжил выговаривать невыспавшейся Любе:
- Чтобы лошадь ехала быстрее ее нужно подстегивать. За каждое непонятое или неправильно произнесенное слово, я буду отбирать у тебя, что-нибудь из одежды и возвращать за правильный.
И тут раскрасневшаяся Люба, сверкая глазами, позабыв про почтительность и послушание, уперев руки в бока, раскричалась. Сложив руки на груди, Кирэро с поистине самурайским терпением и выдержкой ждал, когда она затихнет.
- Все ты понимаешь, - довольно хмыкнул он: - И если ты сейчас же не перейдешь на японский, я порежу твое кимоно на лоскуты. Хочешь? И так…
И Люба, перейдя на японский, заявила, что и не подумает отдавать ему эту… как его… фуку… от волнения перемежая японские слова с французскими. Кирэро стоило большого труда сохранять серьезность и с невозмутимым видом показать, чтобы она передала ему оби (пояс).
- Ты ведь не захочешь остаться голой? Скажи мне, что не хочешь этого.
- Демо (Но)… - подняла она палец, немного успокоившись, - вы будете спрашивать лишь те слова, которые мы учили.
- Да, - согласился он по-русски, не принимая во внимание силу девичьей стыдливости.
В этот раз ему удалось забрать у нее оби и дзори, которые она тут же отвоевала обратно, когда он не смог перевести и произнести слово по-русски.
Если честно, он начал все это потому, что ему хотелось увидеть ее еще раз, но Гендзин отстаивала свою одежду с таким яростным упорством, что Кирэро лишь оставалось лицезреть ее раскрасневшееся лицо и гневно горящие глаза.
Дочь старейшины
В этот раз на них напали сразу же, как только они покинули гостеприимную деревню. Первой попалась Гендзин. Она только и успела почувствовать, как кто-то схватив ее за шиворот кимоно стремительно дернул назад и шершавая ладонь зажала ей рот. Кирэро остановился и медленно обернулся к ней. Его тут же окружило, какое-то отребье повылезавшее из лесных зарослей, которых и людьми назвать было трудно. В руках Кирэро мгновенно появилась его палка, но к нему вдруг выступил, судя по всему, главарь окружившего их сброда, заросший грязью и редкой бороденкой тип в лохмотьях. От остального разбойного люда его отличали немалые габариты и громогласный голос. Хотя он и вышел вперед, но к Кирэро приближаться не рисковал, понимая, что ему первому достанется от его палки.
Вращая налитыми кровью выпученными глазами, он трубным голосом, заставлявший втянуть голову в плечи, потребовал, чтобы парень бросил свой прутик, иначе… к горлу Гендзин прижалось холодное острие, рассекая ей кожу. Однако девушка стояла спокойно, зная, что сейчас всему этому сброду достанется. Беспокоило только, чтобы вши с поганца, что держал ее сейчас не переползли на нее. Но к ее безмерному удивлению, Кирэро выслушав слова главаря, отбросил в сторону палку, словно раскаленную кочергу вдруг обжегшую его. Хуже всего было, что его взгляд, был прикован только к ножу у ее шеи.
Нож от горла Любы убрали и на Кирэро сразу же набросились с дубинками, охаживая его со всей силы. Кирэро едва успел прикрыть голову руками, как его сбили с ног, повалив на землю, где принялись во всю молодецкую удаль топтать ногами. Люба глазам своим не поверила, что он сдался так легко, и рванулась к нему, только ее цепко держали. Но она не могла стоять безучастно и смотреть, как насмерть забивают парня. Столь жалкая участь не для Кирэро, и она не могла стать причиной его смерти. Только не это! Молча, без крика, хотя видит бог, как ей хотелось вопить от страха и бессилия, она изо всех сил рванулась из удерживающей ее хватки. Как сможет помешать разошедшимся хамам, она понятия не имела. Знала только одно, что если Кирэро убьют, ничего хорошего ее не ждет, а потому без раздумий кинулась к нему под дубинки. Кто-то из швали от неожиданности придержал свои удары, но вошедшие в раж продолжали с остервенением избивать свою жертву.
Гендзин упала на окровавленное уже бездыханное тело, закрывая его собой, вскрикнув от ожегшего ее удара, прошедшейся по ее спине дубинки так, что показалось, ее позвоночник проломлен. И тут случилось невероятное, безвольно валявшийся под ногами истязателей, забитый и окровавленный Кирэро, даже уже и не стонавший, вдруг резко повернулся, подминая девушку под себя. Казалось, из него уже давно выбили не только дух, но и саму жизнь, однако ж прижимал он ее к земле довольно крепко, как бы она ни дергалась и не выворачивалась. И Любе оставалось только бессильно реветь в голос, захлебываясь слезами, в бесполезной попытке сбросить его с себя, да слушать его глухие стоны.