Его забили бы насмерть, если бы не подоспевшие жители деревни, от которых они только что ушли. Вооруженные палками и мотыгами, они, размахивая ими, отогнали убийц, а некоторых сразу забили. Суетясь и гомоня над Кирэро, они кое-как оторвали его от Гендзин, уложили на, сооруженные тут же, носилки из двух палок и циновки между ними, и понесли в деревню. На Гендзин они перестали обращать внимания, как только поняли, что она жива и с ней все боле менее благополучно. И только при входе в деревню к ней подошло несколько женщин. Делая вид, что не понимает, что они от нее хотят, а хотели они, чтобы она куда-то пошла с ними, Люба упрямо следовала за Кирэро, не давая увести себя от него.
В конце концов, женщины оставили бестолковую Гендзин в покое, но шли за ней по пятам. Кирэро внесли в дом старейшины, туда же ввалилась и Гендзин, тогда как сопровождавшие ее женщины, остались во дворе. Кирэро начали раздевать, стаскивая с его вялого безвольного тела разодранное окровавленное тряпье, открывая взорам багровые гематомы и синяки, некоторые из них были настолько страшны, что Люба, будучи медиком, не выдержав, тихо заплакала, стискивая зубы, подозревая, что парня все-таки забили насмерть. Но подошедший местный знахарь, взяв его за руку и прижав ухо к его груди, кивнул и принялся осторожно ощупывать и сгибать руки и ноги избитого. Но Гендзин успокоилась лишь после того, как Кирэро слабо застонал, когда знахарь вправлял ему сломанное ребро, и уж потом дала поднять себя и увести двум женщинам.
Ее заставили влезть в деревянный чан с горячей водой, показав, что она должна снять одежды и, не умолкая ни минуты, принялись отмывать от пыли и крови, дивясь ее роскошной фигуре и перебирая русые волосы чужеземки, промывая их, тут же расчесывали деревянным гребнем. Когда она насухо вытерлась, не позволили сразу одеться, а наложили мазь на спину, единственное пострадавшее место на ее теле, по которому прошлась дубинка разбойной шелупони. Правда, у нее возникло подозрение, что женщины так тщательно ухаживали за ней для того, что бы как следует рассмотреть иноземку. Но разомлевшую от ванны и отупевшую от всего произошедшего Гендзин, их досужее любопытство мало волновало, а точнее вообще не волновало. Бездумно подчинялась она тормошившим ее женщинам, суетливо распоряжавшихся ею: одев ее, увели куда-то, потом усадили на пол, что-то сунув ей в руки и тут же отбирав.
В какой-то момент, она просто встала и пошла, через раздвинутые двери в комнату, где лежал Кирэро и села возле него. Вокруг нее снова загалдели, засуетились, что-то начали вкладывать ей руку, вложили в рот несколько шариков пресного риса, заставив проглотить. Не в силах побороть одолевавшую ее дрему, она легла возле так и не очнувшегося Кирэро и мгновенно уснула. Ее потрясенное сознание и нервы требовали передышки. Кирэро хорошо досталось, избили его сильно. Ей казалось, что она прилегла на минуту, но когда открыла глаза, утро было в самом разгаре. Она сразу же взглянула на Кирэро. Он лежал на спине, его синяки почернели, став еще страшнее и он все еще был без сознания. Сложив ладони, Люба начала горячо молиться за него. Молитва успокоила и вернула ей самообладание настолько, что она смогла внимательнее оглядеться вокруг, отвлекшись от беспокойства и плачевного состояния Кирэро, да и своего собственного тоже.
Кажется, именно в этом доме их принимали, когда они впервые пришли в эту деревню. Она узнала хозяина, человека себе на уме и его дочь, которая прислуживала им, подавая угощение. По-видимому, пока она спала хозяева позаботились о Кирэро, потому что возле его постели стоял потухший глиняный светильник и вода в миске. Кирэро застонал и Гендзин, смочив полотенце, лежащее на деревянном подносе возле миски, положила его на лоб избитого. Седзи позади нее раздвинулось и Люба, повернувшись, поклоном приветствовала вошедшую хозяйку и ее дочь. Девушка была все в том же нарядном кимоно с коричневыми цветами и затейливо уложенной прическе, что подтверждало первоначальную догадку Любы о ней, как о первой невесте этой деревеньки. Женщины сели возле избитого и пока хозяйка осматривала его ушибы, накладывая на них мазь из плошки, девушка сидела рядом с ней.
Люба, наблюдая куда и как накладывала лечебную мазь хозяйка, по резковатому запаху пытаясь определить ее состав, нечаянно перехватила пристальный взгляд дочери старейшины, которая закусив губу, разглядывала тело молодого человека. Видимо мазь снимала боль, облегчая страдания, потому что тихо постанывающий Кирэро успокоился и заснул. В обед Любе принесли плошку риса с натертой в него редькой, и она, приняв ее, с благодарность поклонилась хозяйке. Вежливо кивнув в ответ, хозяйка вышла и с той поры за избитым начала ухаживать ее дочка. Начала она с того, что раздраженным нетерпеливым жестом, показала Гендзин отодвинуться от ложа Кирэро, давая понять, что она ей мешает. Люба послушно отодвинулась и теперь издали наблюдала как девушка с трудом переворачивая Кирэро, накладывает на его ушибы лечебную мазь. От ее неловких движений, молодой человек беспокойно вздрагивал и глухо стонал.