- Ксэ-э! (черт)… - с досадой простонал темный силуэт: - Опять по голове… - и рухнул на колени, схватившись за голову.
- Господи! Боже! – швырнула палку Люба, кинувшись к страдальцу: - Прости, прости… думала это кто чужой.
- Оставь… - отмахнулся от нее Кирэро, повалившись на землю и растягиваясь на ней. – Полежу немного… просто не трогай меня пока...
Подобрав свою шляпу со сложенным в нее словно в корзинку накидку-кимоно, которую Кирэро выронил, получив удар по голове, Люба села рядом с ним, укрыв его сверху этой же накидкой. Она была настолько счастлива, что он не бросил ее, что готова была зареветь, такое испытала облегчение. Он не оставил ее одну, но не рано ли поднялся? Ему бы еще полежать. В беспокойстве о том, как бы у него не начался жар, она потрогала его лоб. Он был теплым. Взяла его руку и он, кажется. был не против, а потому не отпускала ее. Так она и просидела над ним остаток ночи, тихо радуясь, что он с ней.
Утром Кирэро выглядел намного лучше. Они напились студеной воды из попавшегося им источника, текущего по бамбуковому желобу, заботливо прилаженного кем-то над выдолбленной водой, чаше из небольшого плоского камня. Здесь Люба вдруг решила одеть гэта, вместо соломенных сандалий. Не понятно только зачем, раз в них ей неудобно и неловко. Кирэро отвернулся: пусть делает что хочет, но шел гадая, как у нее там получается, то и дело, слыша ее ойканье. Ему нравилось, что она занимает его мысли. Не раз Кирэро ловил себя на том, что улыбается, несмотря на непрекращающуюся головную боль, которую пока не смог заговорить. Наконец, не выдержав, он обернулся и тихо засмеялся. Она семенила в своих гэта, подражая японским дамам, церемонно поджав губы и глядя прямо перед собой, зачем-то часто покачивала головой наподобие китайского болванчика. Не выдержав Кирэро рассмеялся, она остановилась, тоже смеясь, радуясь, что хоть как-то смогла позабавить его.
К полудню, сделав привал, он велел ей сидеть на камне тихо, и дожидаться его, а сам сняв верхнее кимоно, принялся выделывать какие-то плавные выкрутасы, перемежая их резкими движениями и звуками выдыхаемого воздуха. Люба посчитала бы это очередной блажью, но видя, что его движение и тело набирают силу, пригляделась внимательнее. По всему выходило, что он лечился воздухом с помощью неторопливых движений. Слушая урчание в своем животе, Люба тоскливо вздохнула: может в этой стране уже и дошли до того, что бывают сыты воздухом, только вот она эблис – варвар не в силах достичь такового просветления. В первой же встреченной им деревеньке, они все же пообедали в местной харчевне. Там в прохладной полутьме за рисом с морскими водорослями и неизменной редькой, которая здесь шла вместо соли, Кирэро как мог, рассказал своей спутнице, что с ним произошло после того, как Гендзин выставили вон. Начался их разговор с того, что она поблагодарила его.
- Спасибо, что не оставил, не бросил меня.
- Я иду с тобой, а ведь даже не знаю у тебя ли эта вакцина, - буркнул он, не глядя на нее, доедая свой рис.
Люба сделала вид, что не поняла его слов и спросила, что случилось в доме старейшины, после того как ее выгнали. Ему пришлось долго рассказывать, потому что многих слов она не понимала и не знала и он прибегал к жестам и даже к пантомиме, объясняя значение того или иного слова, а отчаявшись пытался подобрать аналогичное на французском. Гендзин с пристальным вниманием слушала, иногда повторяла за ним, старательно шевеля губами.
В тот роковой вечер он проснулся от лая собак и, не обнаружив Гендзин рядом, встал и вышел, чтобы спросить о ней у хозяев. Ему было странно слушать, как они наперебой принялись расписывать, какой неблагодарной оказалась гендзин, решив бросить своего слабого спутника и уйти без него. Они искренне возмущались, утверждая, что когда, попеняв на то, что она бросает его, та заявила, что он будет ей только обузой, попросив их позаботиться о нем. Хорошо еще, что он встретил таких добрых и порядочных людей как они. Ему стало смешно. Он вернулся в комнату, что бы взять свои вещи и вещи Гендзин, без которых она вдруг ушла. Когда же он сел на пороге, чтобы обуться, к нему бросилась дочь старейшины и, обняв его ноги, попыталась остановить.
- Почему, господин не верит ей, честной девушке, преданной ему всем сердцем! Почему он должен уходить, когда его дом здесь?! –голосила она, плача.
Мягко отстранив ее, Кирэро поднялся. «Она хорошая девушка, - сказал он, - не то, что Гендзин. Чужеземка ленива, плохо учиться их языку, и уж конечно, не смогла бы произнести так складно и половину того, что они здесь наговорили». Прежде чем уйти, он спросил старейшину в каком доме ее искать. Пряча глаза, старик признался, что никто в их деревне не посмеет принять Гендзин, потому что верят, что чужеземка ведет за собой несчастья, будто заразу.