- Ты можешь не изводить себя на этот счет, - показал он глазами на ее руку, которую продолжала сжимать короткопалая лапа самурая. – Потому что мне нет до этого дела.
- Да, - хлюпнула носом Гендзин, - но я даже не попробовала…
- Что? – непонимающе моргнул Кирэру, с забившимся в безумном ритме сердцем. Не может быть, чтобы она делала ему столь непристойно откровенное предложение. – Кого… ты не попробовала?
- Он заставил меня выкинуть палочку с засахаренными сливами, что вы мне купили, - пожаловалась Гендзин, подбородок ее дрожал от обиды.
Кирэро чуть не рассмеялся, так вот из-за чего ее слезы.
- Я куплю тебе новую, - пообещал он. – Мо наканай дэ нэ? (Больше не плачь, ладно?)
- Нет! – Развернул к себе Любу самурай, посчитав, что должен не мешкая объяснить ей, что к чему. – Я куплю тебе не только какие-то жалкие засахаренные фрукты, а много сластей, которых тебе не доводилось пробовать и красивой одежды. Ты больше не будешь спать под открытым небом и мерзнуть от ночного холода. Ты будешь жить в тепле и есть сласти каждый день, столько сколько пожелаешь, - с красноречивой страстностью, брызгая слюной, убеждал он.
- Благодарю, но вынуждена отказаться от вашего предложения, сударь, - по-русски бормотала Гендзин, пытаясь заставить нежеланного кавалера выпустить ее запястье и покосилась на безучастно стоящего рядом Кирэро.
Кажется, страстность самурая больше убеждала его соперника, чем желанную им женщину. Вот незадача!
- Господин, - сказал Кирэро. – Отпустите ее, и решим дело между собой, как оба этого хотим.
Самурай нехотя отпустил руку Гендзин, схватившись за катану, а та, не долго думая, спряталась за спиной бродяги, что очень не понравилось самураю. Он начал кричать на Кирэро всячески понося его, а тот, опустив глаза в землю, молча, ждал. Люба понимала, что следует отойти от него, чтобы не стеснять своим присутствием, но среди зевак стояли слуги самурая, недобро поглядывая не нее и Кирэро, и кто знает, что у них на уме. Зеваки, что последовали за ними к пустырю у городской стены, и предпочли ярмарочным удовольствиям схватку самурая с бродягой, были разочарованы. Свое недовольство праздные ротозеи выказывали выкриками и язвительными замечаниями странному бездействию бродяги. Если ничего не можешь, так и не хорохорился бы, вызывая благородного самурая на поединок, и не сбивал с толку добрых горожан, отрывая их от более насущных дел. Понятно, что нищему не хотелось терять лицо перед своей женщиной, как и отпускать ее, но если уж ее возжелал важный человек, умно ли тягаться с ним и противиться неизбежному. Или он цену так себе набивает?
Женщины наоборот, не стесняясь, выказывали сочувствие молодому бродяге, советуя ему, то бежать без оглядки, то на коленях просить самурая о прощении и отдать ему женщину, сохранив тем свою жизнь. Отдаст эту, найдет другую, вон, сколько вокруг желающих пойти за ним.
И вот самурай с пронзительным визгом, занеся над собой свой меч, понесся на Кирэро, который так и не сдвинулся с места, когда самурай подлетев к нему вплотную, отточенным движением рубанул мечом по его непутевой голове. Даже много чего повидавшая за это время Гендзин, не выдержав, зажмурилась. Рука Кирэро, лежавшая на палке, будто на рукояти катаны, дернулась вперед. От этого незначительного движения, которое и толчком то нельзя было назвать, самурая, охнув, начал оседать, так и не опустив рук с занесенным мечом.
Над пустырем повисла тишина, люди испуганно и изумленно переглядывались: какой же силы должен быть этот короткий едва заметный тычок, чтобы крепкий самурай повалился в пыль как подкошенный. Челядь бросилась к своему господину, стараясь обойти опасного бродягу, как можно дальше.
- Вскоре он придет в себя, - сказал им Киреро и, посмотрев на Гендзин через плечо, двинулся сквозь толпу, которая мигом расступилась, давая им уйти.
- Вы не хотели наказывать его? – спросила Гендзин, как только они выбрались из нее.
- За что я должен его наказывать? – пренебрежительно ответил Кирэро, и Люба поняла, что он не расположен сейчас разговаривать.