Ее состояние было таково, что уже в каждом встречном, она видела преследователя. Вот и сегодня, перепугалась не на шутку, когда к ним пристал этот ненормальный самурай. Первой ее мыслью было, что это из-за вакцины, но когда испуг прошел, и она внимательно прислушалась к гневному рявканью самурая и негромким ответам Кирэро, то различив слова: «женщина», «купить», «продать», успокоилась. Последствием ее испуга были слезы якобы из-за палочки засахаренных слив. Все так, но ей на самом деле было обидно, когда этот похотливый кривоногий самурай, выдернул лакомство из ее руки, небрежно швырнув засахаренный сливы в пыль, только из-за того, чтобы сжать ее руку своей потной лапищей. Люба тяжело вздохнула: какой право пустяк, но обидный.
Мимо проходили полицейские, отпуская в ее адрес недвусмысленности, особенно доставали сальные шуточки рябого надсмотрщика, что каждую минуту ходил мимо нее. Люба своим безучастным видом, давала понять, что не понимает, о чем они болтают, хотя некоторые из них чувствительно задевали ее гордость грязными замечаниями. В такие моменты, хотелось вообще не знать японского. Но и эти минуты относительного спокойствия закончились. В очередной раз, проходя мимо Любы, рябой надзиратель, неожиданно, схватил ее за руку, рывком вздернул на ноги и потащил во внутренние помещения тюрьмы. В тюремном дворе, почему-то никого не оказалось, но Люба шла, не сопротивляясь, решив, что ее ведут к Кирэро.
Только ее провели мимо клеток с заключенными в грязную темную каморку, куда бесцеремонно втолкнули. Кирэро удивленно наблюдая за ними, вдруг вскочил и, бросившись на решетку, вцепившись в ее толстые прутья, начал трясти их, истошно крича: «Рюба! Рюба!» Он орал им вслед, мечась за решеткой, в то время как Гендзин растерянно оборачивалась на него. Но что он мог сделать запертый?
Кирэро уже все понял, когда эта рябая свинья, присев перед ним по ту сторону решетки, с тихим смешком поинтересовался, как зовут его крошку. Кирэро не удостоил его даже взглядом. Так и не дождавшись его ответа, надзиратель с трудом поднялся на толстенькие короткие ножки, от заметного усилия пустив газы, что рассмешило, протрезвевшего пьянчужку, притулившегося рядом с Кирэро. И вот случилось самое страшное, что можно было представить, оставшаяся без защиты Гендзин подвергалась насилию. Что могла сделать слабая девушка против грязных намерений поддонка с выступающим пузом, и одутловатым рябым лицом. Кто ее защитит?
Надзиратель с силой втолкнул Любу в темную каморку, захлопнув за собой дверь, чтобы не было слышно отчаянных воплей беснующегося Кирэро. Он не собирался церемониться с этой девкой, за эбису ему ничего не будет, даже убей он ее. И вот в этой затхлой крысиной норе, где и развернуться-то можно было с трудом, не то, что замахнуться, Люба боролась изо всех сил, не позволяя мерзкому ублюдку прикоснуться к себе. Кто сказал, что ее положение безнадежно?! Пусть она будет избита до смерти, но «неизбежного» не случиться! Надзиратель хоть и был мелким, но упорным и, как хорек, вцепившись в свою добычу, не желал упускать своего.
В темной каморке разыгралась настоящая баталия не на жизнь, а на смерть. Он бил так, что у нее перехватывало дыхание, взрывались перед глазами огненный искры, мутилось в голове, но злость, отвращение и испуг быть испоганенной, не позволяли отступить ни на миг. Она орала все уничижительные ругательства, какие только знала на японском, русском, французском и даже латинском, еще больше взвинчивая себя. Надзиратель тоже шипел и ругался, пока не зажал ей рот влажной липкой ладонью и, обдавая прерывистым, нестерпимо гнилостным дыханием, процедил сквозь зубы, что если она станет покладистой, то он выпустит ее парнишку. Ответом ему был точный удар в глаз. Уж кому как не ей знать, что Кирэро не примет освобождение, добытое ценой уступки скотскому желанию. Но дело было даже не в предлагаемой им грязной сделке, а в том, что это насквозь порочное животное откровенно и нагло лгало.
Разве во власти какого-то надзирателя решать судьбу заключенного? Его дело закрывать и открывать решетки, да разносить тюремную баланду. Но нет, он смел давать несбыточные надежды людям, загнанным в угол безысходностью, чтобы получить крохи постыдного удовольствия, используя их отчаяние. И взбешенная Люба остервенело, вцепилась в волосёшки этого прожженного мерзавца. Так их и выволокли из каморки: сцепившихся, упирающихся, побитых, растрепанных, с горящими ненавистью глазами и, кое-как растащив, развели в разные стороны.