- Простите меня за этот фарс… - смущенно пробормотала она.
- Ваш попутчик мне все рассказал, - мягко объяснил г-н Миякоши, - но я имел удовольствие выслушать и вашу версию событий. Думаю, до Хоккеро вы можете смело прикрываться ею. Однако, как хотите, но сегодня я вас никуда не отпущу. Во-первых, нам с вашим спутником необходимо закончить одно давнее дело. Во-вторых, вам обоим следует отдохнуть. Вы готовы? – повернулся он к Кирэро.
Кивнув, Кирэро встал и последовал за хозяином кабинета. И вот теперь на тюремном дворе провинциального городка, друг против друга стояли два самурая, два человека, принадлежавшими к двум разным временам. И не только ей, чужеземке, это показалось знаковым. Будучи однгодками, один олицетворял собой современную эпоху Мейджин, открытую всему новому, прогрессирующую, не всеми понятую и принятую. Второй, напротив, напоминал о неистребимом духе самураев, чей кодекс чести не то, чтобы затеряется в веках, и будет выхолощен, изничтожен подступающим прогрессом, а даже не поблекнет. Напротив, чем дальше во времени, тем ярче засияет этот идеал стойкости, верности, мудрого самопознания и достоинства.
Казалось Кирэро, в своих бедных пропыленных одеждах, пронесся сквозь время, чтобы предстать перед блестящим офицером в белом кителе и белых перчатках, что сейчас с поклоном принимал из рук полицейского поданную ему катану. Кирэро медленно и прочувствованно вынул из-за пояса свое невзрачное оружие, как будто это была не палка вовсе, а настоящий самурайский меч с тем отрешенным взглядом, обращенным в себя, каким смотрят в вечность. Возможно, сейчас, в этой вечности, перед ним встал дух доблестного предка, которого Кирэро чувствовал, знал, и никогда не забывал, потому что дух его жил в нем.
Своей неподвижной отрешенностью Кирэро позволил господину Миякоши начать поединок первым.
Сжимая поднятую палку двумя руками, он быстро отбивал умелые выпады офицера. Наблюдая за ними, Люба все больше уверялась в догадке, что эти двое давние знакомые. Эту догадку подкрепляло не столько то, что Кирэро дрался вполсилы, не показывая и малой толики своего мастерства, как то, что Миякоши старался не называть Кирэро его настоящим именем, при этом держась с ним на равных, как со старым знакомым. Кирэро все отбивал выпады нападавшего Миякоши, позволяя ему продемонстрировать перед подчиненными ловкость своих движений и красоту приемов.
Конечно, хлопавшие своему начальнику, восторгавшиеся его мастерством, подчиненные, не знали об истинному умении бродяги и, похоже, здесь об этом было известно только Гендзин, ну может быть самому Миякоши. Вполне возможно, блестящий офицер списал покладистость друга, его спокойное ведение боя на то, что тот с годами бродяжничества, подрастерял свое умение мечника, тогда как Гендзин понимала, что Кирэро тактично не позволял другу потерять лицо перед подчиненными.
В какой-то момент Любу одолела непонятная тревога, и она отвела взгляд от поединщиков, пытаясь найти источник своего беспокойства. Ее глаза встретились с маленькими, горящими ненавистью глазками. Точнее посылать флюиды злобы способен был лишь один глаз, другой заплыл набрякшим безобразным синяком. Поединок закончился вничью, и поединщики поклонились друг другу. Господин Миякоши благоговейно передал свою катану ординарцу, а Кирэро аккуратно приладил палку к поясу. Все были довольны и поединщики и зрители.
Господин Миякоши сделал Кирэро приглашающий жест, но тот уже шел в противоположную от него сторону, видимо позабыв, где вход в административное здание тюрьмы и пришлось офицеру последовать за ним, чтобы исправить досадную оплошность гостя. Да, друг его уже не тот, каким его знавал Миякоши раньше. Удары его палки имели силу старика, да и забывчив стал тоже, все же годы бродяжничества опрощают не столько внешне, сколько внутренне. Но строгий, подтянутый, дисциплинированный офицер решил быть снисходительным к товарищу своей юности. Однако Люба настороженно следила за Кирэро, не понимая, что он задумал, но отлично зная, что он ничего не делал просто так.
Все разъяснилось, когда Кирэро прошел мимо рябого надсмотрщика, так жаждавшего близкого знакомства с Гендзин. Она готова была поклясться на Святом писании, что Кирэро не сделал какого-либо приметного движения, разве что повел плечом в сторону надсмотрщика, даже не взглянув на него. Только похотливый надзиратель вдруг повалился как подкошенный, издавая глухие утробные стоны, прижимая руки к животу. Его тотчас обступили, не зная, что с ним случилось и что предпринять и лишь растерянно топтались над ним, пока подоспевший Миякоши не приказал привести врача. А Кирэро остановился, обернувшись на происходящее, словно не он был причиной страшных корчей, катающегося по земле человека. Миякоши подошел к нему и поклонился: