- Прости, друг мой.
- Не помню, чтобы ты чем-то обидел меня, - удивился Кирэро.
- Я усомнился в твоих способностях, - показал глазами на мучившегося надсмотрщика Миякоши. – Ты никогда ничего не забывал.
- Некоторые вещи забывать нельзя.
- Понимаю. Окажи мне честь отобедать со мной. Отдохни в моем доме, а завтра продолжишь свой путь.
К великому облегчению Любы, Кирэро с поклоном принял его приглашение, и они направились к жилому крылу одноэтажного здания тюрьмы.
В это месте ничто не напоминало о тюрьме. Через раздвижные седзи террасы, можно было увидеть небольшой внутренний двор с аккуратно разбитым в нем миниатюрным садом. На полу комнат разложены циновки и плоские подушки, на которых вошедшие, сняв обувь и поклонившись, встречавшей их хозяйке, устроились. Через какое-то время, служанка внесла переносной низкий столик с угощениями, и госпожа Миякоши, принялась ухаживать за гостями. Мужчины негромко разговаривали, тогда как и без того стесненную Гендзин смущали взгляды предупредительной хозяйки, сидевшей в стороне, но готовой тот час услужить гостям.
Когда мужчины взялись за сакэ, женщина, опершись ладонями об пол, медленно поклонилась и, не поднимая глаз, что-то тихо произнесла. Из сказанного ею, Люба лишь поняла, что женщина за что-то просит прощения. Мужчины кивнули, и Кирэро кивком показал Гендзин, чтобы она следовала за хозяйкой. Когда женщины оставили их, Миякоши спросил:
- Так вы идете в Хоккеро?
Кирэро молча поднес чашечку с сакэ к губам.
- Понимаю, - кивнул Миякоши. – Только вы сделали хороший крюк.
- Нас преследовали.
- И ты знаешь кто?
- Трудно сказать, - пожал плечами Кирэро.
- Но ты хоть в курсе от чего она убегает, раз ввязался в это?
- Это вышло случайно, я не спрашивал.
Миякоши залпом выпил свое сакэи, и, покрутив чашечку в руке, решился:
- Хотя нам негласно приказано оказывать всяческое содействие руссиадзин (русской), не все будут следовать этому указанию. Будьте осторожны. Может, вам дождаться правительственной помощи у меня?
- Я не могу подвергать риску и тебя, - покачал головой Кирэро.
- Из всех младших учеников сэнсея, ты был самым упрямым, - вздохнул Миякоши.
А госпожа Миякоши помогая Любе раздеться, ничем не выдала своего изумления увидя свежие синяки на груди, шее и руках гостьи, уже потемневших и безобразно выделявшихся на ее белой коже. Ни единого вопроса вскользь, ни единого словечка об этом, как будто ушибов не было вовсе. Такт, граничащий с бесчувствием. А Люба сейчас как никогда нуждалась в сочувствии и жаждала поговорить о том, что с ней произошло и поплакаться на свою разнесчастную судьбу, но госпожа Миякоши так и не подала повода к этим откровениям. И лишь когда Люба, сидела в деревянной бадье, нежась в меру горячей воде, подошла к ней с баночкой какой-то мази и принялась мягким прикосновениями втирать ее в каждый синяк гостьи.
Пока она кропотливо проделывала это с заботливым терпением, Люба тихо, беззвучно плакала, но госпожа Миякоши, как будто не замечала этих молчаливых слез.
Когда хозяйка привела разомлевшую гостью, наслаждавшуюся каждой клеточкой своего распаренного тела, чистотой хлопчатобумажного кимоно, промытыми волосами и даже белоснежными носками, в тихую комнату и указала на расстеленный футон, у той лишь достало сил пробормотать приличествующие слова благодарности и дождаться когда неторопливая хозяйка оставит ее, чтобы тут же рухнуть на постель.
Проснувшись, Люба посмотрела через раздвинутые сёдзи в ясное солнечное утро. Яркие лучи заливали садик, а в искусственный пруд с небольшого каменного порога падала с тихим журчанием вода. Над камышом и под склоненными ветками карликовых ив резвилась стрекоза и на миг, еще не отошедшая от сна Люба, словно растворилась в ясной прозрачности утра.
Дуновение ветра, покачивало длинные золотистые ветви окрашенных солнцем ив, журчание искрящейся воды, шелест камыша, аромат жасмина, создало неповторимый яркий миг. Люба поняла, почему японцы мало держат в доме картин. Стоит им раздвинуть сёдзи, и вот она живая, неповторимая картина, созданная природой, которая никогда не надоест, потому что меняется не только от сезона, времени суток, но и от настроения созерцающего. И этот миг давал не столько эстетическое наслаждение, сколько умиротворение и благоговение когда остаешься один на один с бытием.