Вот и с гэта она повеселила его, давно он так не смеялся. Ну, правда, она была такой неуклюжей, и ходить на них совсем не умела. На гэта следовало семенить, делать маленькие шажки, а не вышагивать, как журавль и уж конечно не бежать, когда только-только учишься на них ходить. Она вечно на что-нибудь глазела, и ему не раз приходилось брать ее за руку, чтобы не потерять в толпе, она спокойно относилась к тому, что он подолгу держал ее руку в своей. Хотя, право слово, она и так ходила за ним как хвостик, но часто отвлекалась, когда ее внимание что-то привлекало, а это случалось почти постоянно и ему все время приходилось быть начеку. Но и сам он, как будто, был не обделен ее вниманием как объект наблюдения. Она с интересом смотрела, как он расплачивается, как кланяется, как общается, даже как ест. Поначалу это его раздражало, было не по себе, так как он всегда старался быть незаметным. Быть незаметным – его хлеб. Он не привык к подобному вниманию, оно было для него опасным. Потом он понял - она училась у него, что он стал ее сэнсэем. Он был не против, и его это вполне устраивало, так как предполагало некую дистанцию, только он сам все испортил. Теперь всякий раз, смотря на Гендзин, он видел ее настоящую, без одежды. Странно, как быстро она поменяла его представление о женской привлекательности. Странно было даже не это, а то, что он вообще начал обращать внимание на женщин. Все началось со сравнения. После того, случая у реки, он спать не мог и решил вернуть себе былое душевное равновесие, сравнивая ее со встречными женщинами, для того только, чтобы убедить себя в некрасивости гендзин. Но что-то случилось с его глазами, чем больше он сравнивал, тем больше понимал, что пропал. Роскошное тело Гендзин на фоне солнечных бликов искрящейся реки, что ореолом окружали ее, все отчетливее врезалось уже не в память, а в сердце.
И что такого было в том, что он стал невольно учить ее своему языку? Ведь она была старательной ученицей, внимательно слушавшей, как он произносит то, или иное слово. Разве не было естественным и его желание выучить ее язык тоже? Времена изменились, и не следовало пренебрегать подвернувшейся возможностью хоть что-то узнать о варварских странах за океаном. Он тоже внимательно слушал, пристально следя за движением ее губ, пытаясь понять, как произносятся непривычные его слуху слова. Как-то поймал себя на том, что его больше занимают ее губы, чем новое слово. И сердце стало слишком живым и чувствительным, волновалось тогда, когда он этого не ожидал, словно жило своей жизнью. Против его воли оно тянулось к этим губам… Наваждение… Наверное слишком поздно осознал, что смотрит на них даже тогда, когда она молчит и резко прекратил их занятия.
Она смирилась с этим, хотя Кирэро слышал, что женщины - гендзин не знают покорности, мня себя равными мужчинам, и могут замучить своими: «зачем» да «почему», все больше ставя под сомнения способности мужчин, взяв в привычку ни в чем не соглашаться с ними. Но «его» гендзин без всех этих оговорок проявила покорность, что конечно, не могло ему не льстить и вместе с тем, он принимал ее послушание как должное. Японки впитывали покорность с молоком матери. Даже если японская девушка и была строптива, она вела себя в строгом соответствии с приличиями, и ее дурной характер открывался не сразу и не всем, проявляясь поначалу разве что в мелочах. Но ведь Гендзин не держали какие-то рамки и запреты, известные в его стране. Просто от природы она была целомудренной, любознательной и простодушной. В каждой деревне ее донимала своим назойливым любопытством детвора, и она добродушно сносила, порой, жестокие проказы, пока Кирэро не прикрикивал на озорников и не отгонял безобразников в сторону.
Самому Кирэро приходилось отбиваться не столько от преследователей, сколько от обаяния чужеземной девушки. Он пытался вырваться из силков ее очарования, низвергнув ее красоту. Но ее женственность начала жестоко мстить, все больше делая его беззащитным перед ней. С каждым взглядом на нее приходило убеждение, что она совершенна. И если он умело противостоял более опытному и искусному воину, то не был способен защититься от Гендзин. Он не умел ей противостоять и не потому, что опыт его был мал, а потому что у японских мужчин не принято добиваться и завоевывать женщину, как на Западе с его кодексом рыцарства. В Японии с этим все было намного проще. Женщины здесь знали свое место и то, что они существуют лишь по прихоти и для прихоти мужчин, им внушали с младенчества, обучая как эти прихоти удовлетворять и создавать удобство, прежде всего для своего повелителя. И теперь Кирэро совершенно потерялся, не представляя, что ему делать. Он мог, лишь молча сносить страдания как истинный самурай.