Хорошо, что порой у него просто не было времени смотреть на нее. Он бдительно выглядывал опасность по сторонам, но каждый раз, когда его взгляд падал на Гендзин, перед ним вставала она «настоящая». Странное он испытывал чувство: тосковал по ней, хотя она была на расстоянии вытянутой руки. Правда, один раз ему, было, представился случай посмотреть на нее «настоящую» еще раз. Только она с таким пылом отстаивала свою одежду, вспоминая к его досаде нужные слова, что он вынужден был отступиться. К тому же новой напастью, в нем проснулась ревность, которую он испытывал впервые, объясняя это желанием защитить Гендзин. Он открывал для себя непонятное, но очень сильное чувство к женщине.
Как-то они в проливной дождь забежали в придорожную чайную. На улице шумел ливень, а возле кухонного очага было тепло и уютно. По такой непогоде мало кто пускался в дорогу. Чайная была пуста и потому хозяин – добродушный весельчак, похожий на бога смеха Хотэя, уделял внимание только этой молодой паре, даже составив им компанию. Кругленький, плотный, раскрасневшийся от выпитого сакэ, он стал красноречив, зная множество историй. Рассказывал с удовольствием, тем более найдя благодарного, даже нетерпеливого слушателя в лице чужеземки. Она вся была внимание и, подавшись к нему, с напряжением вслушивалась в каждое его слово, и получалось, что как будто хозяин рассказывал свою историю только ей.
По игривым смешкам, блестящему лукавому взгляду и знакомым словам, Гендзин поняла, что рассказывал хозяин чайной, судя по всему, любовную историю, однако некоторые его слова сбивали с толку. То, что это была фривольная история, доказывал похотливый вид румяного крепыша, как и смущение Кирэро, которого выдавало пунцовое лицо. Сам молодой бродяга благодарил богов и демонов, что некоторые обороты речи были сложными для понимания Гендзин, явно ставя ее в тупик.
Хозяин чайной поведал как небесные боги Идза-наги-но микото и Идзанами-но микото создали Японию. Идза-наги-но микото взял драгоценное копье и, ступив на Небесный Плавучий Мост, погрузили то драгоценное копье, и, вращая его, месили морскую воду: «кооро-кооро», что по-русски означало «хлюп-хлюп». «И когда вытащили его, - явно вошел во вкус рассказчик, - вода, капавшая с кончика копья, стала островом. Это был Оногородзима – Сам Собой Сгустившийся Остров. На этот Остров оба бога спустились с небес и возвели просторные покои. Тут спросил Индазанаги свою богиню: «Как устроено твое тело?» и когда так спросил, она ответила: «Мое тело росло-росло, а есть одно место, что так и не выросло».
Кирэро сделал знак, что бы рассказчик замолчал, а Гендзин тихонько потянула его за рукав, шепотом спрашивая:
- Что у нее не выросло?
Не глядя на Гендзин, он поднял ладонь, словно отгораживаясь от нее, призывая, чтобы не трогала его сейчас.
- Тут бог Индазанаги-но микато произнес: «Мое тело росло-росло, а есть одно место, что-то слишком выросло, - продолжал лукавый хозяин, взвинчивая напряжение молодого человека. - Потому, думаю я, то место, что у меня на теле слишком выросло, вставить в то место, что у тебя на теле так и не выросло, и родить страну. Ну как, родим?» Когда так произнес, богиня Идзанами-но миката ответила: «Это будет хорошо».
Гендзин вопрошающе заглядывала в лицо Кирэро, но тот намеренно не замечал ее, лишь украдкой тяжело сглотнул.
- Так ты не умащивал свою птички в ее гнезде? И так и не нашел ее зернышка? – Удивился бодрячок-хозяин и глянув на Кирэро покачал головой. - Бедная малышка, коли ты не занимался с ней «разрезанием дыни» и не позволил ей испытать «лопания фруктов»…