Но внимательнее приглядевшись к Гендзин во дворе деревенского дома, куда их привели, вдруг нахмурился – русиадзан явно была не в себе. Ему очень не понравился ее тусклый остановившийся взгляд, устремленный в никуда.
Отогнав от Гендзин неугомонную ребятню, он сел на порог рядом с ней, чтобы снять сандалии и поскольку она так и не шелохнулась, снял сандалии и с нее тоже, а после взяв под локоть, заставил подняться. Он ввел ее в дом, поклонившись его гостеприимным хозяевам. По-видимому, лишь, повинуясь руке Кирэро, легшей на ее плечо, Гендзин тоже поклонилась. Ее состояние начинало беспокоить его все больше. Он вежливо отвечал, благодарно кланялся за предоставленный кров и угощение, ел предложенный рис, все время думая о безучастно сидящей позади него Гендзин. Ему нужно было, что бы она хоть немного поела.
Еще он заметил, что она старается не смотреть на него, вздрагивает, когда он обращается к ней и словно сжимается под его взглядом. Кирэро покачал головой. Она стала такой после того как он убил бандита, и ведь она даже забыла узелок с их вещами, который им вернули. Он и подумать не мог, что вид смерти так напугает ее, не раз видевшую эту смерть на больничных койках. Тогда, что же так потрясло ее? Убийство! Он убил у нее на глазах. Вот оно что!
Ну, хорошо, будь у них время, не находись они в бегах из-за разыскиваемой вакцины, он бы, повязал мерзавца и сдал его властям, но они не могли себе позволить терять драгоценное время и объясняться с полицией. Тем более, поддонок, как никто, заслуживал смерти без всякого суда и снисхождения. Почему же, тогда всякий раз глядя в лицо Гендзин, Кирэро чувствовал вину? Потому что она не японка, которые привычны к виду смерти, к мысли о смерти и правильно относятся к ней. Смерть не только наказание, но благо для человеческих душ, обретших свободу. Потому что смерть – правда и всегда была правильным исходом. Но Гендзин принадлежала другому миру, в котором к смерти относились по-другому. Он слышал, что большеносые считали смерть неотъемлемым злом, наказанием за грехи, расплатой, которую наложил на них за ослушание их бог. Эта неизбежность больше всего пугала эбису, потому что они любили жить, ценили жизнь за те удовольствия, которые та дарила, и которыми они наслаждались вполне. Европейцы не умели посмотреть на смерть прямо, не хотели принимать ее.
От этих мыслей его отвлекли деревенские кумушки и детвора то и дело тормошившие Гендзин, суя ей в руки то миску с рисом, то заглядывали ей в лицо, касались ее щек, гладили светлые волосы, в изумлении цокая языками: такая уродина! А ему было невыносимо видеть, как ее касались чужие руки. Он признавал, что она не столь утонченна как японки, но все же, она… красива, подобно богине Бензайтен.
Не торгуясь, Кирэро договорился, чтобы их сегодня же отвезли в Хоккеро. Староста, что принял их в своем доме, удивился: зачем ехать на ночь глядя? Но отказать не мог – все же, не только их деревня, а вся здешняя округа, оказалась в долгу у молодого бродяги - самурая, что, не торгуясь, предлагал деньги, чтобы их везли в город сейчас же. И староста, сдавшись на уговоры и хорошую плату, наладил свою телегу, взявшись сам подвезти неугомонных гостей. Он подозревал, что все дело в чужеземке, словно замороженной зимним духом, что очень тревожило молодого нищего самурая. Уж не околдована ли она? А ведь деревня только-только избавилась от одной напасти…
А Кирэро попытался уговорить Гендзин поесть. Опустившись перед ней на корточки, он протянул ей рисовый шарик, но она, глянув на него, тут же отвела глаза. Это отозвалось в нем неожиданной болью. Неужели все намного хуже, чем он представлял? Одна надежда, что в Хоккеро она придет в себя, нужно побыстрее увезти ее отсюда. Очень плохо, что из-за нее он становится сам не свой, а потому, следует как можно скорее избавиться от этой женщины, чтобы вновь обрести душевное равновесие и твердое сердце. Негоже самураю подчиняться женским прихотям. Как только он убедиться, что она в безопасности, сделает все, чтобы позабыть о ней.
Для старосты путь в Хоккеро был не нов, потому что он время от времени ездил туда, доставляя в контору в оговоренный срок, наложенную на деревню подать, попутно продавая излишки овощей и зелени на рынке у ворот. Когда телега была готова, Кирэро подсадил на нее Гендзин, задрожавшую в его руках как былинка, что опять подавляюще подействовало на него. Всю дорогу он мрачно отмалчивался, так что их, а больше себя, развлекал словоохотливый староста.