- Вот именно: «как-то», - мрачно заметил Алексей. Есть он не мог – кусок в горло не лез. – Мы не знаем, чего ей это стоило, раз Любовь Сергеевна настолько замкнулась. Я предполагаю самое худшее, и если это окажется правдой, молодчику несдобровать.
- Если бы Любина честь была поругана, уж прости, что говорю о болезненной для тебя теме прямо, - сказал Сергей Васильевич, заметив, как страдальчески поморщился Алексей, швырнувший вилку и нож на стол. – Если бы таковое произошло, стал бы мужчина маячить перед родными девушки, рискуя быть побитым, а то и убитым.
- Может, он задумал шантажировать Любу обнародованием ее позорной связи с таким отребьем, как он? Это авантюрист, точно вам говорю. Подобным субъектам слово «честь», что пустой звук, им всегда деньги надобны.
- Так ведь не просит, - развел руками Сергей Васильевич. - Вот, что странно. Нет, Алеша, тут что-то другое и это меня пугает.
- Вы не верите, что я смогу защитить вашу дочь?
- Дело не в этом, - досадливо отмахнулся Сергей Васильевич, своей рассудительностью заметно поубавил горячность поручика и, задумчиво пригладив усы и расправив бакенбарды, пояснил: - Люба не горюет и не страдает, она принимает какое-то нелегкое решение. И дело вовсе не в том, каким образом она добралась до Хоккеро, а в том, что случилось с ней в Саппоро? А там случилась страшная резня, в которой моей дочери, слава богу, повезло выжить. Но, как и кому, она обязана своим спасением? И почему только ей удалось уцелеть? Когда мы поймем истинную причину свершившейся трагедии в Саппоро, о которой японская сторона упорно умалчивает, объясняя стихийной вспышкой гнева и бунта тамошних приспешников сёгуната, тогда сможем понять намерения Любы.
В этот вечер Кирэро снова пришел в ресторанчик дядюшки Момото, который облюбовал неподалеку от российского представительства. Дав официантке одно рю, чтобы никого не подсаживала к нему, он занял низкий столик, заказав недорогой еды. Он пил уже третью чашку зеленого чая, когда в ресторанчик, к всеобщему удивлению немногочисленных посетителей, зашел европеец. Не обращая внимания на поспешившего к нему поминутно кланяющегося дядюшку Момото, гость внимательно огляделся.
Вальяжный господин сразу привлек к себе внимание, но похоже не озадачивался тем, что в ресторанчике он был единственным европейцем. Благородного происхождения, он был одет в дорогое, но не броское шерстяное пальто в черно-коричневую полоску. В шелковом галстуке поблескивала серебряная булавка. Светлыми глазами, лицом и крепким телосложением походил на «амэрикадзин», которых в Хоккеро было немало. Однако по сдержанным манерам, в отличие от бесцеремонных и надменных «амэрикадзин» и по тому как держался, Кирэро решил, что этот господин, скорее всего «игирисузин» (англичанин). Широкое приятное лицо с массивным носом, украшали густые бакенбарды и седеющие усы. В руке он держал трость черного дерева с серебряным набалдашником в форме узкой головы гончей. Оглядевшись, вдруг заметил Кирэро, и решительно направился к нему, оставляя позади не поспевающего за его широким шагом угодливого семенящего владельца ресторанчика.
- Охаирикудасаи (Проходите, пожалуйста), - говорил тот чужестранцу в спину. - До дзо, котираэ до дзо (Сюда, пожалуйста, сюда), - показал он на свободный столик в стороне, но европеец, остановившись возле Кирэро и, нависнув над ним, вдруг спросил по-японски глубоким звучным голосом:
- Анатага кика се (Вы позволите)?
Кирэро кивнул, понимая, что ничего не измениться, даже если откажет ему.
- Таихэнаригато годзаимас (Благодарю вас), - поблагодарил европеец усаживаясь.
Вся эта ситуация не столько настораживала, сколько вызывала любопытство. Кирэро подозревал, что с ним пришли поговорить по поводу его ежедневных дежурств у российского представительства. Наверняка русские уже обращались в полицию, но полицейские не гнали его, потому что он не представлял угрозы, ну и из-за вредности конечно, чтобы досадить эбису и дать лишний раз понять кто здесь хозяин. Кирэро приготовился выслушать выговор и просьбу не беспокоить больше обитателей особняка. Он готов был выслушать недовольство претензии и даже угрозы, надеясь, что, быть может, ему удастся что-то узнать о Рюбе. Ради этого готов был потерпеть надменную докучливость русского, и теперь не без интереса наблюдал, как этот господин, поддернув на коленях брюки, положив трость на пол и рядом с нею цилиндр, кряхтя устраивает возле столика свое массивное тело.