А Люба с Кирэро уходили запутанными улицами, проходными дворами и какими-то трущобами. Люба ни о чем не спросила, когда ее телохранитель быстро вошел в комнату, велев собираться. Лишь по его замкнутому, собранному виду, поняла, что что-то случилось. Теперь она почти бежала за ним, заметив, что он старается держаться безлюдных мест, непроходимо грязных подворотен, заваленных мусором и нечистотами. Все было как всегда: они опять убегали, на них снова охотились, и он с кем-то дрался. И все же откуда Кирэро мог знать о черном ходе в особняке российского представительства, о котором она до сих пор даже не догадывалась.
Кирэро вел Любу за руку и, оглянувшись на нее, свернул к двух этажному дому с узкими полотнищами, разрисованными иероглифами, что свисали над дверями.
- Держись за мной, - коротко бросил он, пониже опустив на ее лицо капюшон солдатского плаща, который успел прихватить перед бегством.
Они вошли в дешевый рёкан, походившего больше на притон из-за обшарпанной обстановки, стойкого запаха алкоголя, дешевых духов и визгливого женского смеха доносящегося из съемных комнатушек. Все то время, что Люба стояла за спиной Кирэро, он разговаривал с владельцем этого сомнительного заведения. По хитроватому масляному взгляду старика-хозяина, было ясно, что он уверен будто парень из хорошей семьи, притащил сюда шлюху, чтобы грязно поразвлечься с ней вдали от глаз придирчивого общества. Кирэро и не думал разубеждать искушенного в подобных делах хозяина, только сказал, что большую часть оплаты тот получит после того, как они уйдут из его гадюшника целыми и невредимыми. Это была гарантия того, что этот жуликоватый тип не проболтается о них.
- Фляжка при тебе? – наконец спросил Кирэро, когда они поднялись в крохотную комнату на втором этаже, размером в четыре футона, к дверям которой их провел угодливый хозяин.
- А-а… - горько усмехнулась Люба, сраженная вдруг пришедшей догадкой, - должно быть нападение это повод, чтобы забрать у меня эту чертову фляжку.
- А может это повод остаться с тобой наедине, - проговорил Кирэро, приближаясь к Любе, тесня ее к стене. – Ты можешь перестать думать о ней? Давай поговорим о нас.
- Давай, - улыбнулась Люба и вдруг обняв его, прижалась щекой к его твердой груди, где бешено билось его сердце и вздохнула: - Бесприютные мы с тобой.
- Тебя это огорчает? – шепнул он на выдохе. Сердце колотилось так, что он едва мог говорить.
- Нет. Ты ведь со мной.
Он кивнул, прижавшись щекой к ее макушке, с наслаждением вдыхая запах ее волос. Но Люба вдруг отстранилась и под его вопрошающим взглядом, обхватила его лицо ладонями, тихонько коснувшись губами его губ. Кирэро отшатнулся пораженный незнакомой ему, непонятной лаской, глядя на Любу глазами ошарашенного ребенка.
- Боже! – тихо рассмеялась Люба. – Так ты еще невинен…
Невинен? Взгляд Кирэро стал меняться от потрясенного до задумчиво внимательного и, наконец, пристально-требовательного. В следующий миг она была стиснута в объятиях так, что не могла не то что шевельнуться, а даже вздохнуть, потеряв способность что-либо сообразить от обрушавшегося на нее шквала поцелуев. Кирэро учился быстро… слишком быстро...
Она пришла в себя, вдруг обнаружив, что бесцеремонно стаскивает с него рубаху, пиджак его уже валялся на полу у их ног. Эти невинные поцелуи… как же далеко они могут завести. Поцелуй, словно ключ к опасному ящику Пандоры, открыв который ты уже не сможешь ни остановить, ни справиться со все сметающей стихией чувственности. Люба даже не пыталась сдерживать пылкую порывистость Кирэро, потому что не могла уже сдерживаться сама. Долго скрываемые, нараставшие чувства требовали своего физического выражения.
Не помня себя, Кирэро рванул лиф ее платья с грубым нетерпением, и когда декольте разошлось... замер. Все это время он постоянно мечтал, жаждал увидеть ее, что оказался вовсе не готов к такому. Она была еще прекраснее, чем он помнил, когда увидел ее тайком на реке. Может от того, что здесь и сейчас она была так близко и так послушна… голова шла кругом, чувства переполняли, он не мог справиться с ними, и трудно было даже вздохнуть. Но желание подстегивало хлеще нетерпеливого седока подгоняющего своего, и так мчавшего во весь опор, коня.