У него перехватило дыхание, когда Люба несмело, смущаясь, стараясь не глядеть на него, начала сама освобождаться от платья. Ее нагота слепила, он не мог шевельнуться, не смел смотреть на ее тело и в то же время, не имел сил оторвать от нее глаз. И когда она шагнула к нему, попятился к стене. Но она ничего не предприняла, хотя он так ждал этого, готовый сделать все, чего бы она ни пожелала, сносить даже ее жестокость, если ей так захочется. Только его женщина вдруг покорно села у его ног, крест накрест прикрыв грудь руками. Тогда Кирэро не отводя от нее горящего взгляда, начал быстро раздеваться. Он сел рядом с Любой на футон, ненароком коснувшись ее коленом, и оба вздрогнули как будто обоих ударило током. Кирэро неуверенно потянулся к ней и взяв за запястье, опустил ее руки, прикрывающих ее грудь.
- Дай мне посмотреть на тебя? - шепнул он.
- Для меня все это впервые, - выдохнув, призналась она, стараясь не смотреть на него.
- Для меня тоже, - улыбнулся он, придвигаясь к ней ближе, беря ее лицо в ладони и отводя с него волосы. - Я потерян в твоих глазах?
Люба покачала головой, так и не подняв взгляда, потянулась к порывисто схватившему ее Кирэро. Они стиснули друг друга и обоих словно прорвало...
Все вышло неловко и как-то болезненно. Но сказались перипетии этого дня: их бегство и любовные треволнения, поэтому оба уснули сразу же, не успев, ни огорчиться, ни разочароваться, ни объясниться. А когда, замерзнув лежать на футоне нагими, не прикрытыми ничем, проснулись, то едва открыв глаза, потянулись друг к другу с еще сонной тихой нежностью и одним обоюдным желанием, согреть любимого и любить. Прижавшись, они ласкали друг друга и теперь то, что раньше казалось бесстыдством, стало само собой разумеющимся, даже необходимым. Не было никакой неловкости и Люба про себя радовалась, что у Кирэро это тоже впервые. Сам он нисколько не сомневался, что он у нее первый.
Но чувственная близость не опустошила, но и не удовлетворила требования их любви, только придала ей еще большую силу, ту которой так опасался Кирэро. Теперь любовь навряд ли отпустит их. Его взяла досада и он, не сдержавшись, саданул себя кулаком по лбу. Вот он дурак! Ведь уже в дороге они могли бы стать любовниками, и у них было бы больше времени друг для друга и много долгих безумно сладких ночей.
Поэтому когда Люба проснулась после повторной бдизости, то встретила его взгляд: печаль, боль, любовь, желание, неизбежность, тревога все было в нем. Как ему отпустить ее? И как противостоять двум непреодолимым силам: судьбе, которую никто не в силах изменить и любви, которая единственная способна изменить судьбу. Удержать Рюбу возле себя силой? Или помочь сбежать от него? Только вот Люба думала о другом.
- Что там с папой и Алешей? – вздохнула она, задумчиво глядя на него, положив ладошку под щеку.
- Не говори мне о нем, - буркнул Кирэро, укрывая ее плечо одеялом.- Не беспокойся о них. Я загодя предупредил Арешу-сан о нападении. Он должен был встретить нападавших. Полиция тоже извещена об этом.
- Так ты знал о нападении прежде? – подняла она голову от подушки-валика.
- Мне сообщили, - Кирэро перевернулся на спину, вздохнув. - Нам бы продержаться до приема. Боюсь, что на этом покушения на тебя не закончатся. Отдай мне вакцину и… уезжай, - выговорил он, заметно пересиливая себя.
- А не отдам, - беспечно ответила Люба, принеся ему неожиданное облегчение. Слишком тяжело было думать о расставании.
- Не хочешь уезжать? – улыбнулся он, повернувшись к ней.
- Не хочу.
Она все решила за него.
- Мое самое заветное желание, чтобы ты осталась со мной, - шепнул Кирэро, потянувшись к ней. – Но если выбирать между моим желанием и твоей жизнью, я выбираю последнее.
Люба приподнялась на локте при слабом свете светильника, оглядывая обнаженное тело возлюбленного.
- Господи, - прошептала она, рассматривая его многочисленные шрамы, и длинный ужасный шрам через живот, робко коснувшись уродливого рубца, - да на тебе живого места нет. Сколько боли тебе пришлось вытерпеть.
- Боль от этих шрамов ничто, - сказал он, жадно гладя на нее. – Было гораздо хуже, когда ты касалась меня, а я ничего не мог поделать.
И теперь обоим уже не было дела ни до чего, им казалось, нежность разорвет их. Со стоном откинулся Кирэро на спину, нехотя оторвавшись от Любы.
- Ты не голодна? – едва отдышавшись, хрипло спросил он.
- Не знаю, - утомленно прошептала она в ответ. – Не до этого, знаешь ли…
- Женщина, - засмеялся он, – ты дашь мне продых сегодня или нет?
- Это еще что такое? – фыркнула Люба. – Ты старик, что стонешь и жалуешься?