Прием
Следующий день прошел в суете. Представительство готовилось к приему, которое устраивало в Хоккеро впервые, если не считать торжества во время его открытия. У каждого обитателя особняка находилось поручение, которое он должен был выполнить, так что все были заняты делом, и о посторонних вещах просто некогда было думать.
А между тем, среди этой суеты необратимо рос и креп накал чувств, на который в хлопотах никто не обращал внимания.
После той ночи им стало очень нелегко. Сами того не желая Кирэро и Люба невольно выдавали свои чувства. Это было заметно по их взглядам, по сосредоточенности друг на друге, по тому, как отчетливо ощущали они молчаливое присутствие другого. Во всяком случае, Алеша своей обостренной ревностью это ясно видел и ходил чернее тучи, негодуя про себя на Сергей Васильевича, что сквозь пальцы смотрел на недопустимые отношения своей дочери и японца. Сам Алексей ни на минуту не упускал из виду ни Любу, ни Кирэро, как бы мучительно ему ни было видеть их вместе.
У Алеши еще была надежда, что он обманывается, ревнуя и, что это подлое чувство играет с ним злую шутку, только эта надежда исчезла, когда он, стал невольным свидетелем их объяснения.
В тот вечер, когда после ужина все начали расходиться, Сергей Васильевич решил подняться в бильярдную, чтобы немного развеяться бильярдом, забивая шары в лузу, Люба, встав из-за стола, поспешно удалилась в свою комнату, сухо пожелав всем покойной ночи. Кирэро до того отправился осматривать территорию представительства, расставляя посты. У Алеши же душа была не на месте и, поколебавшись, он решил поговорить с Любой. Желание это было непреодолимо, так он был измучен приступами ревности, что тотчас поспешил за ней следом.
Поручик уже нагонял Любу в анфиладе комнат, когда вдруг из бокового эркера появился Кирэро. Схватив девушку за руку, остановил, развернув к себе. Вместо того, чтобы возмутиться и кинуться на обидчика, Алеша, отпрянул за угол. Он больше не желал изводить себя догадками, а хотел знать правду, пусть даже она уничтожит его. Говорили они на французском, переходя иногда на русский, так что Алеша прекрасно понимал их, как и то, что разговор этот случился после их ссоры.
- Сегодня откроешь мне дверь. Не вздумай закрываться от меня, - услышали они тихий требовательный голос всегда невозмутимого Кирэро.
- Как ты смеешь! – голос Любы прерывался от возмущения и обиды. – Теперь я твоя госпожа!
- Ты моя женщина. Можешь ненавидеть меня днем, но ночью принадлежишь мне.
- Почему ты так груб со мной? - пожаловалась она. - Я же знаю, что вчера ты приходил. Я видела тебя сквозь дрему, но думала, что ты снишься.
- Ты хорошо себя чувствуешь, не болеешь? - с заметным беспокойством спросил он. - Ты бледна.
- Я хорошо себя чувствую.
Их повышенный тон в начале разговора, поменялся, став тихим мягким, интимным.
-Тогда почему закрываешься? Почему не пускаешь? Прошлой ночью я оставил тебя в покое, боясь, что тебе нездоровиться. Так ты… не закроешь дверь сегодня? - послышалось просящее. Короткий ответ прозвучал тихим обещанием:
- Нет…
И поручик, стоящий за углом, залы пришел в себя через какое-то время. Рванув ворот кителя, глотнул воздуха, которого ему катастрофически не доставало. Ему было плохо, мысли путались, мутило. Лучше бы он не знал этой правды. Его гордая независимая Люба… Закусив рукав, поручик беззвучно взвыл, не замечая слез на щеках. Так больно…
Утром Даша пришла к госпоже, демонстративно проигнорировав стоящего подле дверей покоев тщедушного японца.
Барышня уже встала и сидела перед зеркалом туалетного столика в кружевном пеньюаре с расплетенными косами. Кивнув Даше, она продолжала расчесывать свои длинные волосы, быстро отведя от нее взгляд. «Никак приболела, вон темные круги под глазами», - покачала головой Даша, взявшись за одеяло, встряхивая его, и вдруг замерла, держа его на весу.
- Помилуй господи, барышня… что это? Никак ночью был кто у вас?
Люба подняла голову. Что уж там увидела Даша, она не знала, но что востроглазую горничную, ежедневно заправляющую ее постель, невозможно обмануть, знала хорошо. Бесполезно было отнекиваться, да Люба и не стала, а, повернувшись к ней, горячо зашептала: