- Раз так, не будем больше говорить об этом.
- Значит, вы простите меня и забудете?
- Простить гораздо легче, чем забыть. Первое я вам обещаю, что касается второго... надеюсь, когда-нибудь...
- Вы великодушны, миссис Кэтрин, я этого не заслуживаю. А теперь я хочу просить вас об одолжении.
- Ах вот оно что! - воскликнула я.
- Об одолжении не для себя, - продолжал он поспешно, - а для моей бабушки. Она ведь просила вас посетить ее.
- Вряд ли это можно назвать просьбой.
Саймон рассмеялся:
- Вы должны простить ее манеры, она привыкла повелевать. Для нее большое огорчение, что она еще не видела вас. И ей было бы чрезвычайно приятно, если бы вы закрыли глаза на стиль ее приглашения и вспомнили, что она очень старая леди и ей крайне трудно выбираться из дому.
- Это она послала вас передать очередное распоряжение?
- Она понятия не имеет, что я поехал сюда. Ее обидел ваш отказ, и я приехал просить, чтобы вы согласились посетить нас завтра. Я заеду за вами и отвезу вас в "Келли Грейндж". Вы позволите?
Я заколебалась.
- Да будет вам! - настаивал он. - Вспомните, что она стара, одинока и очень интересуется всеми делами семьи. А ведь вы теперь одна из нас. Пожалуйста, не отказывайтесь. Прошу вас, миссис Кэтрин.
И вдруг он показался мне очень привлекательным. Глаза, прищуренные на солнце, утратили свое дерзкое выражение. Я обратила внимание, какие у него крепкие, белые зубы, блестящие на бронзовом от загара лице. Он немного напоминал Габриэля, но в нем не было и намека на хрупкость и ранимость. Глядя на него, я почувствовала, что смягчаюсь. Он немедленно уловил, что настроение у меня изменилось.
- О, благодарю вас! - воскликнул он, и его лицо озарилось такой лучезарной улыбкой, какой я у него еще не видела.
Похоже, он и правда любит эту свою старую бабушку, подумала я, и оттого, что он, оказывается, способен любить еще кого-то, кроме самого себя, я готова была сменить гнев на милость.
А Саймон с воодушевлением продолжал:
- Она вам понравится, непременно понравится. И вы ей понравитесь... хотя сначала она постарается ие подать виду. У нее сильный характер, как и у вас.
Уже второй раз он говорил о моем сильном характере, а я вдруг почувствовала себя совсем слабой. У меня даже защипало в глазах, что свидетельствовало о возможном появлении слез. И я пришла в ужас. Что будет, если я разревусь на глазах у этого человека! Желая скрыть замешательство, я быстро ответила:
- Очень хорошо. Я приду.
- Чудесно. Я заеду за вами завтра в два. А теперь поеду назад и сообщу бабушке, что вы согласились повидать ее.
Он не стал ждать. Крикнул конюшего и, по-видимому, сразу забыл обо мне. И все-таки на этот раз он мне понравился. И ради него я готова была и к бабушке его отнестись иначе. Хотя, надо сознаться, заранее настроилась к ней враждебно.
***
На следующий день ровно в два Саймон Редверз в коляске, запряженной двумя прекрасными лошадьми, подкатил к "Усладам". Всю дорогу - а проехать надо было меньше двух миль - я сидела с ним рядом.
- Я могла бы дойти пешком, - заметила я.
- И лишили бы меня удовольствия привезти вас? - В голосе Саймона вновь зазвучали насмешливые нотки. Но вражда между нами шла на убыль. Он был доволен мной, потому что я согласилась повидаться с его бабушкой, а его явная любовь к ней смягчила мое отношение к нему. Словом, мы уже не могли истово ненавидеть друг друга.
По сравнению с "Усладами" "Келли Грейндж" казался вполне современным домом. Вряд ли его построили более ста лет назад. Он был сложен из серого камня и окружен возделанными полями. Мы подъехали к массивным воротам из кованого железа, за которыми я увидела аллею, обсаженную каштанами. Открыть ворота вышла женщина из сторожки, явно готовившаяся стать матерью. Саймон Редверз в знак признательности коснулся хлыстом шляпы, а она сделала книксен. Я улыбнулась, и ее глаза с интересом остановились на мне.
- Скажите, - спросила я, когда мы проехали мимо, - это не сестра Мэри Джейн?
- Это Этта Хардкастл. Ее муж работает у нас.
- Значит, так оно и есть. Мэри Джейн - моя горничная, она рассказывала мне о сестре.
- В таком месте, как наше, все друг с другом в родстве. Ну вот! Как вам нравится "Грейндж"? Бледная копия "Услад", не так ли?
- Очень красивый дом.
- У него есть свои преимущества. В "Келли Грейндж" удобнее жить, чем в "Усладах", можете мне поверить. Вот придет зима, и вы сами сможете сравнить, где уютнее. Наши огромные камины не дают нам ощутить холод. А в "Усладах" повсюду гуляют сквозняки. Чтобы натопить "Услады", нужно свезти уголь со всего Ньюкасла.
- С небольшим домом куда проще.
- Тем более нам в нем не тесно. Впрочем, увидите сами.
Под колесами похрустывал гравий, и вскоре мы оказались перед парадным крыльцом, по обе стороны которого возвышались статуи, изображающие целомудренно задрапированных женщин с корзинами в руках. В корзинах цвели герани и лобелии. С двух сторон крыльца стояли мраморные скамьи.
Не успели мы подъехать к крыльцу, как горничная распахнула двери. Видимо, услышала стук колес на подъездной аллее. Мы вышли из коляски. Кучер сразу отъехал, и я подумала, что в этом доме, наверное, много слуг и все они готовы предугадать любое желание Саймона.
Мы вошли в холл, из которого вела наверх широкая лестница. Пол здесь был выложен каменными плитками. Холл находился в центре дома, и, стоя в нем, можно было, запрокинув голову, увидеть крышу. Сам по себе дом был большой, но по сравнению с "Усладами" казался маленьким и уютным.
Саймон повернулся ко мне:
- Если вы минутку подождете, я пойду скажу бабушке, что вы приехали.
Мне было видно, как он поднимается по лестнице на второй этаж, стучит в дверь и скрывается за ней. Через несколько минут он вышел и жестом пригласил меня. Я поднялась наверх. Саймон отступил в сторону, пропуская меня вперед, и торжественно, а может, и с некоторой иронией провозгласил:
- Миссис Габриэль Рокуэлл!
Я вошла и очутилась в комнате, заставленной громоздкой мебелью: множество стульев, старинные высокие часы, диван, этажерка с безделушками, горки с фарфором, высокая ваза с красными и белыми розами... Посреди комнаты стоял большой стол, а по углам - еще несколько маленьких.
Тяжелые плюшевые шторы и кружевные занавески были раздвинуты и закреплены узорными бронзовыми зажимами. Но все это я окинула только беглым взглядом. Мое внимание сразу сосредоточилось на женщине, сидевшей в кресле с высокой спинкой.
Это была Хейгар Редверз, вернее, Рокуэлл-Редверз, как она себя называла, - самовластная хозяйка классной комнаты, такой и оставшаяся на всю жизнь.
Хотя Хейгар сидела, было ясно, что она высокого роста и спина у нее совершенно прямая. Кресло не было ни мягким, ни удобным и вдобавок с резной деревянной спинкой. Седые волосы Хейгар, уложенные в высокую прическу, венчал белый кружевной чепец. В ушах красовались гранатовые серьги. На ней было платье цвета лаванды с высоким воротником, скрепленным брошью с такими же гранатами, как в серьгах. К креслу была прислонена трость из черного дерева с золотым набалдашником. Видно, без нее Хейгар ходить не могла. Глаза у нее были ярко-синие. На меня опять смотрели глаза Габриэля. Но в этих глаза не было свойственной Габриэлю мягкости. В Хейгар Рокуэлл-Редверз не чувствовалось и следа отличавшей его деликатной чуткости. Руки, покоившиеся на резных деревянных подлокотниках, когда-то в молодости, наверное, были очень красивы. Они и сейчас сохранили прекрасную форму. На пальцах поблескивали перстни с гранатами и бриллиантами.
Несколько секунд мы оценивающе рассматривали друг друга. Почувствовав некоторую враждебность, я подняла голову выше, чем обычно, и, возможно, когда поздоровалась со старой леди, в моем голосе прозвучало высокомерие.