- А вы уже устраивали что-нибудь подобное?
- Последний раз пять лет тому назад. Правда, погода все испортила. Дождь лил как из ведра. И это в июле! Наверное, этим летом лучше устраивать в июне. В июле вечно дождь.
- А чему были посвящены те живые картины?
- Историческим сюжетам. При таком фоне иначе и быть не могло. Костюмы были великолепны.
- Где же вы их достали?
- Кое-что взяли напрокат в "Усладах", другие сшили сами. С "кавалерами" было проще. Для них в "Усладах" много чего нашлось, а вот для "круглоголовых" пришлось мастерить самим. Но это было не трудно.
- Понятно. Значит, вы начинали с Гражданской войны?
- Нет, что вы! Мы начали с закрытия монастыря. При такой-то сценической площадке мы бы не простили себе, упустив столь замечательную возможность. И это себя оправдало. Все говорили, что в тот день руины словно ожили, и аббатство предстало перед нами, каким оно было в старину.
Я старалась не выдать своего волнения:
- Значит, кто-то из участников ваших живых картин изображал монахов?
- Разумеется! Монахов было множество. Но вы понимаете, каждый выступал в нескольких ролях. В одной сцене - монах, в другой - разудалый "кавалер". Иначе было нельзя. Желающих участвовать всегда немного. И с мужчинами так трудно иметь дело! Они так стесняются. Пришлось нарядить монахами даже кое-кого из женщин. Можете себе представить?
- Но костюм монаха, наверное, соорудить просто?
- Проще простого! Черпая ряса и капюшон. А как эффектно выглядели эти костюмы на фоне серых руин! По-моему, эти сцены были самыми впечатляющими.
- Наверное. Ведь само аббатство тоже сыграло большую роль.
- Как приятно, что вас это так интересует! Я непременно устрою живые картины и в этот раз, но только в июне! Запомните, в июне. Июль все же всегда дождливый.
Руфь давно уже ловила мой взгляд, и я поднялась. Я чувствовала, что сделала важное открытие, и радовалась, что согласилась пойти к жене викария.
- Если мы не хотим опоздать к ленчу, - сказала Руфь, - пора идти.
Мы попрощались с миссис Картрайт и отправились домой.
Я никак не могла начать разговор. В голове у меня стучала одна мысль: "Тот, кто пять лет назад изображал монаха в живых картинках, сохранил костюм до сих пор и воспользовался им, явившись ко мне среди ночи".
Но как узнать, кто был монахом в тех живых картинах? Вернее, кто из живущих в нашем доме? Наверное, только Руфь. Люк пять лет назад был слишком мал. Впрочем, почему?
Пять лет назад ему была двенадцать. И он высокий. Вполне мог сыграть роль монаха. Сэр Мэтью и тетушка Сара уже тогда были слишком стары. Значит, остаются Руфь и Люк.
- Миссис Картрайт рассказывала мне про живые картины, разыгранные в руинах. Вы в них участвовали?
- Плохо же вы знаете миссис Картрайт, если думаете, будто она позволит кому-то уклониться!
- А кого же вы играли?
- Жену короля - королеву Генриетту-Марию.
- Только ее и больше никого?
- Ну, это была одна из главных ролей.
- Я спросила потому, что, по словам миссис Картрайт, участников было немного и кое-кому пришлось играть по нескольку ролей.
- Это тем, кто исполнял маленькие роли.
- А Люк?
- О, Люк все время был на переднем плане. Без него ни одна сцена не обошлась.
Люк, подумала я. И ведь в ту ночь он появился на мой зов позже всех. У него было время снять рясу и надеть халат. Конечно, чтобы взлететь на третий этаж, ему пришлось очень спешить, но ведь он молодой и быстрый!
А занавески у моей кровати и грелка? И это - дело его рук. А почему бы и нет? Во всяком случае, и время, и возможности у него для этого были. Мои сомнения превратились почти в уверенность. Напугать меня хотел Люк. Он старается погубить мое неродившееся дитя. Нечего и говорить - в случае смерти моего ребенка больше всех выиграет Люк.
- С вами все в порядке? - забеспокоилась идущая рядом Руфь.
- Да, спасибо, а что?
- Мне показалось, вы сами с собой разговариваете.
- Нет, что вы! Я просто думаю о миссис Картрайт. Она весьма словоохотлива, правда?
- Да уж.
Показался наш дом, и мы обе устремили взгляды на него. Как всегда, я отыскала глазами южный балкон, с которого упал Габриэль, и что-то меня насторожило. Я вгляделась внимательнее. Руфь тоже прищурилась.
- Что это? - воскликнула она и ускорила шаги.
На балконе что-то темнело, издали казалось, будто кто-то перегнулся через парапет.
"Габриэль!" - подумала я и, вероятно, невольно произнесла это вслух, так как Руфь тут же одернула меня:
- Глупости! Этого не может быть! Но что... кто это?
Я пустилась бежать. Дыхание со свистом вырывалось у меня из груди, и Руфь старалась меня удержать.
- Там кто-то есть! - задыхаясь, выкрикивала я. - Но кто? Что это? Кто-то повис...
Теперь уже можно было различить, что тот, кто находился на балконе, одет в плащ с капюшоном и капюшон свесился вниз. Больше ничего разобрать было невозможно.
- Она упадет! Кто это? Что это значит? - кричала Руфь и, опередив меня, бросилась в дом. Она двигалась куда быстрей, чем я. А я уже едва могла дышать, но со всех ног спешила за ней. В коридор вышел Люк. Он удивленно уставился на бегущую мать, потом перевел глаза на меня, с трудом поспевающую за ней.
- Ради всего святого! Что случилось? - воскликнул он.
- Кто-то свесился с балкона! - выкрикнула я. - С балкона Габриэля.
- Кто?
Люк поспешил вверх по лестнице впереди меня, а я, выбиваясь из сил, старалась не отстать.
На площадке появилась Руфь. На ее губах играла горькая усмешка. В руках она держала плащ. И я сразу узнала его - мой зимний плащ, предназначенный защищать меня от стужи и ветра. Длинный синий плащ с капюшоном.
- Мой плащ! - ахнула я.
- С какой стати вы повесили его на балконе? - резко, почти грубо спросила Руфь.
- Повесила? Я? Да что вы такое говорите?
Руфь и Люк понимающе переглянулись. Потом Руфь пробормотала:
- Кому-то хотелось, чтобы плащ приняли за человека, падающего с балкона. Я чуть не лишилась сознания, когда это увидела. Какая глупая шутка!
- Но кто это сделал? - воскликнула я. - Кто придумывает все эти гнусности?
Мать с сыном смотрели на меня так, будто я несу какую-то дикость и тем подтверждаю зародившиеся у них сомнения на мой счет.
***
Необходимо было выяснить, что означают все эти зловещие происшествия. Нервы у меня были взвинчены, я все время ждала - что еще случится. Все можно было рассматривать как нелепые шутки, не считая появления монаха у меня в спальне. Если хотели поселить в моей душе тревогу, способ был выбран безошибочно. Ну а все эти мелкие происшествия... какую цель преследовали они?
По-видимому, Руфь и Люк утвердились во мнении, что мне свойственны чудачества. Впрочем, пожалуй, это слишком мягкое определение для того, что они думали обо мне. Я чувствовала, что они наблюдают за каждым моим шагом. Это тоже действовало на нервы.
Я собралась было навестить Редверзов и рассказать все им, но меня так одолела подозрительность, что я опасалась даже Хейгар. А Саймон хоть и принял мою версию о монахе, но кто знает, как он отнесется к рассказу о занавесках и грелке. Во всем этом я видела чей-то злой умысел, и мне не терпелось как можно скорее доискаться до истины. Но разбираться мне предстояло в одиночку. Я не доверяла больше никому, кто был хоть как-то связан с "Усладами".
На следующий день я снова отправилась к миссис Картрайт. Все, что она рассказывала о живых картинах, представлялось мне крайне важным, и я надеялась выпытать у нее что-нибудь еще. Кроме бирюзовой брошки я прихватила и отделанную эмалью шкатулку, которая сохранилась у меня с незапамятных времен и стояла без применения.
Мне повезло, и я застала миссис Картрайт дома одну. Она бурно приветствовала меня, а брошка и шкатулка вызвали у нее восхищение.