Похоже, тётушка была права: инициация прежде всего была нужна мне самой. А я ещё кочевряжилась, думала, что обойдусь. Не представляла себе, от чего о отказываюсь.
Знала бы заранее, что так получится, сама бы давно этого Романа в постель затащила.
Снова напялив вычищенный и высушенный магией халат, я радостно вернулась в спальню. Роман уже не спал. Сидел на кровати и с лукавой улыбкой на губах поджидал меня. Одеяло на том месте, где я лежала, было отдёрнуто, чтобы показать мне же следы крови на белом полотне.
- Девочка моя, - заговорил он, - наконец-то ты моя. Всем этим придуркам нечего больше ловить. Когда мы идём в храм Доброй матери?
***
Зачем он всё испортил? Зачем?
Роман продолжал смотреть и улыбаться, время от времени скашивая глаза на тёмное пятно моей крови. Намекал, что после случившегося мне одна дорога — с ним в храм?
В душе поднималось что-то тёмное и злое. Жениться он на мне вздумал? К рукам прибрать? Обойдётся. Я ведьма, мне никто не указ.
А он ведь мне нравился. Очень нравился. Больше всех. Но не зря я ему не доверяла, не зря держала на расстоянии. Его победительный, самоуверенный вид и эта улыбочка… Мол, он добился своего, получил меня в полное и безраздельное пользование.
А кого, собственно получил? Меня, Александру, приятельницу его детских лет? Три раза ха! Меня, привлекательную девушку, которая ему, как он сам говорил, всегда нравилась, или меня, будущую королеву Кирвалиса?
Ой, что-то мне подсказывает, что последняя догадка верна. Иначе он бы вёл себя иначе. Не стал бы указывать на следы нашей близости, а встал и обнял бы, например… Нет? Я не права? По-моему, права на все сто!
И как вообще получилось, что всё произошло, а я ни демона не запомнила?
В комнате между тем ощутимо росло напряжение. Роман уже смотрел на меня не как победитель. В его глазах росла тревога, а я всё глядела на него и молчала, не пытаясь разрядить обстановку.
Есть у меня такая привычка: задумаюсь и могу молчать сколько угодно, совершенно не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Наверное, выработалась за те годы, которые я провела с отцом. Но Роман-то этого не знал.
Поэтому забеспокоился, а затем и заговорил первым:
- Что с тобой, Алекс? Почему ты молчишь? Скажи наконец, когда наша свадьба!
Я ляпнула первое, что повернулось на язык.
- Никогда.
Сказала, и вдруг мне стало так легко!
Зато Роман от моего заявления был в шоке. Хлопнул губами как вытащенная из воды рыба, заморгал, но потом овладел собой и переспросил совсем другим, жёстким тоном:
- Ты хочешь сказать, что отказываешься выходить за меня после того, что между нами было?
Тут мне стало неудобно. Как сказать мужчине, с кем только что потеряла невинность, что замуж за него идти отказываешься? Один раз ляпнула, но теперь, подумав, поняла: надо быть дипломатичной. Заговорила примирительно:
- Роман, подумай, о каком храме сейчас может идти речь? Мы сейчас другим делом должны заниматься! Тем более я помолвлена с Фернаном, и помолвка моя магическая. То есть сочетаться браком я могу, но не с тобой.
Виконт сердито пробурчал:
- Опять этот носатый плебей становится между нами. Нет его, пропал, и всё равно… Должен же быть какой-то способ разорвать эту проклятую помолвку!
Ага, судя по тому, что сказал Стефан, она уже разорвана, но так я тебе об этом и сказала!
Грустно покачала головой.
- Должен, но я пока его не знаю. И времени на то, чтобы искать выход, у нас нет. Давай вернёмся к этому разговору потом, когда Кирвалис станет независимым?!
Почему-то моё разумное предложение Романа не вдохновило. Он скривился:
- Это когда ещё будет. Нет, я хочу быть с тобой сейчас, а не когда-то потом!
Тут вдруг сообразил, что бурчанием меня не проймёшь, и заговорил с жаром:
- Мы должны быть вместе, пойми! Ты моя, я твой! Никакие дурацкие помолвки не должны этому мешать!
Я развела руками.
- Однако мешают… Видно, судьба моя такая — ждать.
Роман хотел было сказать что-то ещё, но я не стала дожидаться. Велела:
- Встань!
Честно, не ожидала, что он послушается, но мужчина вскочил как ошпаренный. Тогда я одним движением сдёрнула всё постельное бельё с кровати и в мгновение ока испепелила его безо всякого огня. Осталась горстка белой золы, просыпавшаяся на ковёр.