— Какого, какого. Т-т-такого, — передразнивает старшина, и не поворачивая головы, грозно кричит куда-то вдаль. — Алексеенко!
— Я, товары-ыщ старшина, — громко докладывает из другого зала голос с мягким украинским акцентом.
— Ты почему мыло бойцам не выдаешь, а? — спокойно, вполне ласково интересуется старшина.
— Так я-ж нэ успэваю им и выдать-то, товарыщ старшина. Они ж все, как угорэ-элыи в баню лэтя-ять, — в украинском говоре искреннее и неподдельное удивление.
— Ох, и ж-жук ты, Алексеенко. Лэтя-ять! — опять передразнивает старшина. — Недаром, что хохол! — и после паузы, вдруг неожиданно грозно ревёт: — А н-ну, выдай сейчас же всем мыло, бля, я сказ-за-ал!
И теперь уже нам, опять в прежнем меланхолически-задумчивом настроении, вроде удивляясь, с восхищением, жалуется:
— Вот жмот Алексеенко. Всем жмотам — ж-жмот. У него зимой снега не выпросишь, не то что мыло…
— Е-есть выдать! — оттуда же, издалека, бодро рапортует какой-то Алексеенко, и сбавив тон, обиженно вроде, но осторожно, боясь похоже разгневать старшину бурчит, — жмо-от, жмот… Не жмот я, а эканомний.
— Поговори еще у меня, бухгалтер липовый. — Миролюбиво заканчивает короткий диспут старшина, и уже нам сообщает. — Так что, быстренько хватайте свое мыло, товарищи бойцы, и бегом мыться. Не успеете помыться, голые и немытые поедете в часть, — сладко потягиваясь, широко, с хрустом зевая, грозит нам старшина, и ставит точку. — И одевать вас не буду.
О, это самый сильный довод! Если уже можно одеваться, так это мы сейчас, и без мыла, мигом закончим водные процедуры.
— Ребя, быстро моемся и можно одеваться, — ветром проносится по моечному отделению.
Шум и грохот спадает, беспорядочное движение мгновенно становится вполне организованным и упорядоченным. Мокрые, до неузнаваемости ощипанные парикмахерскими и другими процедурами, сверху и снизу, с посиневшими от холодной воды губами и клацающими от судорог зубами, мелко дрожа всем телом, икая, пацаны, с вытаращенными глазами гуртом выскакивают, вываливаются в тёплый предбанник:
— Г-г-де т-тут од-д-деваться?
Одевали нас, вернее, выдавали нам форму на женской половине бани. Сначала выдали полотенца, чтоб обтёрлись. Мне досталось полотенце почему-то очень маленькое, вафельное, только на лицо и грудь хватило. Потом выдали нижнее бельё — кальсоны белого цвета. Ка-ак я не люблю кальсоны, кто б знал!.. Я их просто ненавижу, и всегда презирал. Никогда в жизни не надевал нижнее белье, кроме трусов, естественно, и здесь не хочу. Однако надеть, видимо, придется, никакой другой замены им здесь вроде и нет, не предусмотрено, но я потом что-нибудь обязательно придумаю. Да и ребята вокруг, вижу, молча и сосредоточенно одеваются. Натягивают на себя всё выданное бельё, и мой противокальсоновый бунт, видимо, сейчас не пройдет. Ладно, это потом… Бельё и одежда — все новенькое. Правда, кальсоны я едва натянул, они были всего лишь на ладонь ниже колен — короткие и узкие. В паху все сразу сжалось, как в плавках, даже хуже. В таком состоянии я, пожалуй, не боец, скорее наоборот. Надо менять эти позорные штаны пока не поздно. Поворачиваю в сторону «окна выдачи». Тот, который выдавал — каптёрщик или как его там — равнодушно отрезал: «Ну и что, что маленькие? Потом обменяешь. Отвали». А когда потом, и, главное, где потом — не сказал. Ну, ладно, и это тоже потом.
Зато нижняя рубаха очень понравилась. Я вообще не люблю белье и одежду в обтяжку. А тут натянул нательную рубаху — спина правда вся мокрая, плохо вытер — рубаха как раз то, что я люблю — большая, широкая. Почти балахон. Нормально! Затем выдали сапоги — мой 43-й размер, и большой кусок мягкой желтой байки или фланельки, — я в материалах ни бум-бум — это, сказали, на портянки. И добавили кусок белой ткани на подворотнички. Потом выдали широченные зеленые галифе и просторную гимнастерку. Широкий солдатский ремень и желтую бляху, узкий брючный ремешок и пилотку, красные погоны, нет, не красные, скорее малиновые, это без разницы, и горсть фурнитуры: эмблемы, пуговицы, звездочку. Все новенькое, «вкусно» пахнет — много еще разного выдали, и все сразу. Выходя из очереди, чуть не рассыпал эту гору добра, неся в охапке.
Вокруг меня все, сосредоточенно сопя, старательно одеваются. Лица у ребят раскрасневшиеся, довольные, но серьезные. Мастерски, с треском рвут портянки на две части, пытаются даже наматывать на ноги. Толково ни у кого не получается — кукла в свертке, а не нога. Солдаты и санинструкторы — ух, эти вредители-санинструкторы! — снисходительно, но терпеливо показывают нам технологию, разъясняют:
— Смотри. Сначала делаешь так, потом заворачиваешь сюда. Придерживаешь рукой вот здесь, затем поднимаешь вверх, и крутишь в эту сторону, против часовой стрелки, вокруг. Потом вот здесь подворачиваешь, и вот так… так, и сюда. Всё. Понял, молодой? Всё просто.