Они уже стояли на лестничной площадке.
— Сходи по адресу. Пошерсти, повысматривай — тебе, я думаю, не привыкать. Шпион — на загривке написано. Из этих ведь, да? Системы слежения? Недремлющим оком?
— Им самым, оком, да, — Подвигин подтвердил.
Слетели вниз, железной дверью хлопнули, на лавке бабки вечные с соседом поздоровались. «Один живет», — услышали, кума куме докладывает.
— Ну а дальше что? — спросил Подвигин.
— Препирательства дальше, «вы делайте, что хотите, но в ближайшие два месяца мы вынос тел отсюда вам устраивать не дадим, хотите сами — что ж, пожалуйста, но это, между прочим, тоже десятки тысяч денег — все то, что здесь представлено, и если хоть одна вещица пропадет, то вам придется отвечать». — «Вот это — сотни тысяч долларов?» — рукой веду. А там по стенам комиксы из «Крокодила», иначе и не скажешь… ну, картины, известные из Третьяковской галереи, ну, «сестрица Аленушка» там, стрельцы, богатыри, Саврасов, «Грачи улетели», но только в стилистике комиксов, сплошные человеки-пауки со шрэками, и краски, как в компьютере, все неестественно-яркое, кислотное, флуоресцентное. — «Вот этот весь хлам?» — «Представьте себе». Смотрю, она на фоне мозаики позирует, ну, знаешь, как в церквях, как в византийских храмах… нигде такой иконы, прости господи, не видел, ну, знаешь, впечатление, глаза съедают все лицо. Но Зоя-то, она была живая, теплая, смешливая, лукавая. Потом пригляделся к этой самой мозаике у нее за спиной, а там, в сиянии золотистом, не по канону что-то — явно порнуха в полный рост, доярки-нимфы, трактористы-фавны с раззявленными от блаженства ртами. Йа, йа, о, о. Ну смысл такой: высокое и низкое, небесное и скотское — все свалено в одну помойку, и все в этой яме превращается в трэш. Ну, тут я выступил, не зря же в универе курс искусств когда-то проходил, у меня и дружок — кандидатом искусствоведения, пока его не посадили. «Бульон из культурного хлама всех Римов, — говорю, — с первого по четвертый. Ортодоксальная теория обратной перспективы, божественный свет, обязательный, когда внутри картинного пространства пребывает сам Творец, а вот барокко сталинской эпохи и типовые позы, наконец, из журналов для взрослых». Ну, она приторчала маленько, и даже рот свой тонкий в улыбке кривоватой растянула… п…ец я доложу тебе, — улыбка. «Смотри-ка, — говорит, — Татьяна, какой у нас здесь образованный бандит. И правда, времена бритоголовых троглодитов в прошлое ушли». — «Ага, я представляю новую эпоху, — говорю, — просвещенного бандитизма. Мы две недели вам даем на все про все». — «Две мало — надо месяц». — «Не от меня зависит». — «А вы, выходит так — подай-принеси?» — «Конечно, — говорю. — Посредник, призрак я, меня вообще здесь нет, тем более юридически». И тут она меня в сторонку, Зоя. «А кто хозяин, говорит, кто добросовестный? Кто в итоге-то должен наше зданьице получить? Что за фирма икс?» — «У меня, говорю, есть еще инженерные схемы ракетного комплекса «Сатана» — не хотите посмотреть?» — «Ясно. Пожелал остаться неизвестным. Только вот что — вашу схему секретной ракеты я, пожалуй, все-таки беру. Ну? Есть такой человек? Главный?» — «Ну а смысл? — говорю. — На что надеетесь? Увидеть в нем ценителя и покровителя искусств? На мастеров культуры надеетесь, чей гнев вот этого вот дядю затрепетать, одуматься заставит? На коллективное письмо последних, дышащих на ладан гениев?» — «А, не знаю, на что. Ну, надо ведь хотя бы что-то делать. Ага, бороться, не молчать, создавать прецедент… вот жопа, ведь самой смешно… господи, какие же вы все… эффективные собственники». Я смотрю и вижу: не в отчаянии она, а в каком-то… как сказать?., в холодном бешенстве… от того, что сознает прекрасно: эту стену не прошибить. Понимаешь, мы варвары, а она — византийка. Санкюлоты мы, которые ворвались во дворец и нагадили в вазу династии Мин. В такой вот ярости. Красивая до безобразия.
— Веревки из тебя? Глазами душу вытянула?
— Заколебался на секунду: скажу ей «нет», и все, отрезано. Опять неинтересно. Отжал актив, ушел. А тут она, вот Зоя, — мой трофей в известном смысле. Я ж ее еще пониже спины не видел как следует — так я себе говорил.
— Ну и что там пониже?
— Нормально пониже. Ни прибавить, ни убавить. Лишнего нельзя отсечь, как говаривал один пластический хирург. На такой мякине, как ее штаны, не очень чтобы облегающие, и рубашка просторная, меня не проведешь, конечно. Тоже мне хэбэшная броня, аналог хиджаба, гарантия от изнасилования. Сквозь рубашечную клетку секс так и прет. «Не, — говорю — заказчика не сдам. Этика». — «А это деловая, стало быть?» — «Деловая, да. Слово купеческое». — «Никак. значит, да?»
— И посмотрела… глазами?
— Ну, понимаешь, не с этим вот смыслом — «я что, тебе совсем не нравлюсь?» Не знаю, с каким.
— Твоя вон тачка дожидается? — Подвигин кивнул.
— Для тебя подогнал — все условия.
— Сам?
— У самого шило в заднице. Ну и вот. «Убеждай», — говорю. — «Убеждаю». — «Мало, — говорю. — Я ж триумфатор, у меня капризы». — «Не выйдет», — говорит. — «Чего?» — «Того, триумфатор. Если ты любое желание, то я не золотая рыбка, ошибся, извини». — «Ну я ж цивилизованный, интеллигентный, — говорю, — ведь мы договорились. У меня, может, тоже моральные принципы. Ты хоть задумайся, на что меня толкаешь. Если я тебе заказчика сдам, то стану словно рыбка без аквариума. Наказан буду: цену потеряю, спрос. Сам по себе, в открытом космосе, а с непривычки это нелегко. Так что колебания с моей стороны неизбежны. А чтобы легче колебалось-думалось, мне образ вдохновляющий необходим перед глазами постоянно». — «Ну, образом побуду, но недолго. Два дня тебе», — вдруг странную покладистость она тут обнаружила… Садись давай, потом дорасскажу. И в обморок, смотри, не падай — там за рулем Чубайс.
Подвигин посмотрел без изумления, кивнул, в машину сел: и верно, за рулем мужик, разительно похожий на небожителя известного, лицо немного только погрубее, побурее — дубленое, костистое и угловатое. Машина тронулась беззвучно, взяла разгон; Подвигин стоял и смотрел, как уменьшается стремительно фигура Сухожилова, бледнеет как, сжимается до точки, исчезает совсем. А тот, кто из подвигинского поля зрения исчез, пошел по направлению к метро, в минуту расстояние до спуска в преисподнюю покрыл; в лицо ударил жаркий и нечистый ветер, веющий из недр земли; он на секунду снова, показалось, способность обонять обрел, наморщившись брезгливо и в то же время внутренне ликуя, что перестала в носоглотке пухнуть эта глухота. Но это временное было — опять все потеряло запах, вкус, от двух бомжей, что калачами свернулись в вестибюле, больше не разило; он махом перепрыгнул, как перешагнул, засвиристевший турникет, вахтершу, которая наперерез метнулась, взглядом уничтожил; толпа у эскалаторов его сдавила, пропитала, вероятно, запахами пота (густого, мускусного, летнего), дезодорантов, соблазнительных духов, но повизгиванья этих неопрятных «хрюшек» из женских подмышек, как в одном рекламном ролике парфюма, Сухожилов не слышал, плыл в глубину на эскалаторе, смешавшись с русскими, китайцами, хохлами, узбеками, евреями, таджиками, арабами, индусами, армянами и неграми.
Через день позвонил ей, сказал, готов устроить встречу. На что она надеялась? Что в этом троглодите вдруг проснется совесть, хоть что-то, что осталось в нем «от человека». Исключено, не дура ведь. Поговорить? «Как деловой человек, он должен иметь уважение к чужой частной собственности».
«Пойми, — сказал он, — никакой частной собственности в этой стране нет и быть не может. Страна не знала этой собственности ни года, ни минуты своего существования; две тыщи лет она была населена рабами, рабами сверху донизу, и знатные холопы только получали удел в кормление от государя. С тех пор ну ровным счетом ничего не изменилось, разве только раньше были чернозем с крестьянами — теперь же лужи с нефтью. И при этом никто даже собственной жизнью не мог распоряжаться. Все зиждилось на послушании и на служении — бесчеловечная система, в которой от каждого требовалось лишь муравьиное усердие, и все. Про правовое общество уже забыла? Теперь «капитализм» забудь. Здесь феодальный строй и феодальное сознание. Здесь ты не найдешь ни единого капитала, который был бы собственным горбом нацежен, ни единой империи, которую бы кто-то возводил веками, поколениями и по кирпичику. Здесь никто и ничем не владеет законно, здесь никто никому не наследует, здесь вечный черный передел, единственная форма конкуренции — захваты, здесь люди, что относятся к элите, лишь присосались к государственному вымени и держатся, пока не насосутся до отвала или пока их кто-нибудь силком не отдерет. Про то, что здесь можно иметь свое дело, свой скромный маленький гешефт, забудь. Ну, частный бордель, урологическую клинику, зубоврачебный кабинет — еще куда ни шло. Но ты ведь, кажется, не ритуальными услугами занимаешься. Меня вот как-то позвали в Петербург, и знаешь, зачем? Для того, чтобы один из петергофских дворцов превратить в современный гостиничный комплекс, а парк с наядами и прочей мифологической нечистью распахать под поле для гольфа. Согласился, согласился. Да потому что — что такое сфинксы, пирамиды? Туристический вид Задний план для какой-нибудь прыщавой рожи, которая отдыхала в Египте и теперь спешит оповестить об этом целый мир — через сайт одноклассники-точка-ру. Искусство, религия, фундаментальная наука — все втиснуто в рамки утилитарного. Ковырни немного храм Спасителя, и под ним обнаружится платная охраняемая автостоянка. Да и, собственно, проблема не в том, что твоя галерейка нерентабельна, а в том, что эти тысячи квадратных метров под старинной крышей любому захватчику как бельмо на глазу. Проблема не в том, что ты возводишь песочные замки на настоящем Клондайке под своими ногами, а в том, что эта золотая жила принадлежит тебе, твоя, не чья-то. Неужели никто никогда тебе не говорил, что с этим зданием придется попрощаться и нужно быть готовой к этому морально и даже поскромнее помещение заранее начать искать. Вообще фантастика, как ты умудрилась досидеть на этом месте до сегодняшнего дня. Тебя там вообще давно уже быть не должно».