А потом… Потом ноги сами понесли её к деревенскому погосту.
***
Не успел Игнат с тем старым монахом встретиться, и от немца они уйти не успели — вошли в Георгиевку танки. Проснулись однажды утром, а уже все — около колодца новая власть: гогочут, умываются белобрысые фашисты. Мать заметалась, а после велела Игнату в подпол с младшей сестрой Нюркой лезть — от греха. Стыдно взрослому парню среди кадок с огурцами да капустой отсиживаться, да права Наталья оказалась — всех молодых, кого не попрятали, в Германию угнали. А Игнат с Нюркой после на старую заимку перебрались, и там почти год куковали. Тут-то и пригодилась старая дедова берданка да капканы ржавые — иначе зиму не пережили бы.
Несколько раз за это время приходил Игнат к кривой сосне. Вначале решил — посмотрит, что хоть оно такое за золото, ради которого людей убивали. Но постоял-постоял, и не тронул. Вспомнил, что отец сказал про деда — не пускало его золото правду сказать, в монастырь вернуть. А ну как и правда? Не хотелось парню, чтобы мертвый металл за него решал, что ему делать, а что — нет. Так что пусть негляденым лежит — от греха.
А после все разом завертелось — с утра спозаранок мать прибежала, сказать, что можно домой вертаться, прогнали немцев. Как вернулись, суровые мужики в погонах пристали: где был, как спасся? И следом: собирай котомку, завтра же в Кутьевск в военную комендатуру. Наталья заголосила, не знала, что и думать — то ли на фронт сынка, то ли ещё куда…
Игнат в монастырь метнулся, а там только три старухи и выжили на картофельных очистках, все остальных на погост снесли. Пусто, в выбитых окнах ветер воет. И кому теперь про золото скажешь?
А на следующий день он уже трясся в прокуренной теплушке, и мысли о закопанном в корнях старой сосны кладе на долгих три года выветрились из его головы. Не до того было.
***
Солнце пекло так, что Мика уже не раз пожалела о том, что не повязала на голову бандану. Это не средняя полоса России, это просто Сахара какая-то! После обеда она отправится на пляж, и до вечера — никаких этюдов.
На ходу сорвав лист лопуха, она прикрыла им макушку. Стало чуть полегче.
Вот и заросли шиповника. Оглушительно стрекотали кузнечики, в воздухе, словно крошечный планер, кружилась стрекоза. Ага, камень должен лежать чуть дальше. Нога попала в ямку и подвернулась. От резкой боли в лодыжке Мика охнула и остановилась. И тут же забыла о травмированной ноге. На том же месте, что и вчера, сидел человек. Но — другой. Пепельно-русые волосы, джинсы и футболка. И обут в кроссовки. Сидел он на траве и смотрел на ту же могилу. А потом, словно почувствовав взгляд девушки, медленно обернулся.
Вначале она хотела окликнуть его по имени и заговорить, но слова застряли в горле, она только стояла и глупо таращилась сквозь деревянные рейки забора.
Потому что перед ней был Семен Стрельцов — такой же, как на фотографии в спальне, рыжеватый, слегка курносый, но… Глаза у него были не серо-голубые, а темно-карие, почти черные. И эти глаза смотрели на Мику с холодной, злой усмешкой.
А потом он одним быстрым движением поднялся на ноги, и ей показалось, что сейчас он бросится на неё. Медленно, очень медленно Семен достал из-за пояса какую-то странную штуку — ржавый шипастый шарик, прикрепленный цепочкой к рукоятке — и взвесил её в руке.
Ещё секунда, и Мика, наконец, обрела способность двигаться, рванулась вперед и что есть мочи понеслась через кусты шиповника, в кровь обдирая об него руки, которыми пыталась прикрыть лицо. Пару раз она спотыкалась и едва не падала, но продолжала бежать. И внутри, кроме опустошающего животного страха, ничего не было — только бы скорее оказаться где-то подальше, спрятаться, забиться в безопасное место.
Кто-то шарахнулся из-под ног. Рыжая шкурка. Кошка? Лиса?
Кустарник закончился, она выскочила на луговину. Промчалась по ней и вскарабкалась на склон. Очнулась только около своего домика. И тут, загнанно дыша, остановилась. Где-то вдалеке залаяла собака и тут же смолкла, коротко взвизнув.
Мика на подкашивающихся ногах зашла на веранду и уселась в углу — прямо на пол.
Что это было? Что, черт побери, произошло? Она ведь отнюдь не нервная идиотка, способная шарахаться от каждой тени. А тут — среди бела дня…
Перед глазами плыли огненные звездочки, ещё бы — носилась по такой жаре, как угорелая. И чего она настолько испугалась, что совершенно потеряла контроль над собой? Встретила обычного человека, который ей ни слова ей сказать не успел, не угрожал, не пытался схватить или ударить. И — задала такого стрекача, словно за ней черти гнались.