— Как ты могла, дрянь? Умирай, умри же! Паскуда!
Услышав крики, к дому прибежали испуганные соседи, узнать, что стряслось. Но отец Кымбок закрыл дверь и хлестал девочку до тех пор, пока от метлы не осталось ни одной ветки. И только когда наконец обломались последние розги, он свалился перед бездыханным телом дочери и громко заревел, как бык.
После этого по деревне поползли странные слухи, будто в отца Кымбок вселился злой дух. Шептались, что дух этот не чей-нибудь, а его умершей жены и что она, видя слишком горячую любовь отца к дочери, приревновала и так все подстроила, чтобы он сотворил это ужасное избиение. Утверждая, что женская ревность и в самом деле — страшное дело и не разбирает, дочь это или какая-то другая юбка, люди, наоборот, сочувствовали несчастному вдовцу.
На теле Кымбок зажили раны, новая кожа затянула следы от розог, а ее отец жил в страхе, что дочь оставит его, и в то же время желал, чтобы она исчезла с глаз долой и больше никогда не давала ему повода мучиться, сражаясь со своей похотью. В тот день он закончил работу в поле и, подходя к дому, вдруг обратил внимание на туфли девочки, аккуратно поставленные на каменной ступеньке перед входом на открытую террасу. Он взял их в руки, вздохнув с облегчением от мысли, что дочь еще не покинула его. Это были резиновые туфли черного цвета с поднятым носком. Отец трогал их, гладил, чувствуя любовь к дочери и раскаяние, и слезы катились по его лицу. И тут, услышав шаги, из комнаты вышла Кымбок. Он украдкой опустил обувь на место и, сконфуженно покашливая, пояснил, что проверял, не прохудились ли туфли. Дочь собралась накрывать на стол, но он отказался от ужина и, сунув ей деньги, велел сходить за брагой.
Взяв маленький чайник для макколи, Кымбок вышла из дома и, прихватив заранее припрятанный у входа в деревню узелок с одеждой, направилась к торговцу рыбой — и в тот момент, когда она в кабине грузовичка выезжала из селения, вздремнувший на полу отец вдруг резко открыл глаза, охваченный странным предчувствием. В траве посреди пустынного двора, освещенного лунным сиянием, лишь громко трещали насекомые. В этот миг он понял, что Кымбок навсегда покинула его. Он ощутил пустоту, будто в животе ему просверлили огромную дыру, и от этого застыл на месте, постоял в полной растерянности, а затем спустился в деревню под горой и там влил в себя бражки, сколько смог выпить. Возвращаясь домой вдоль плотины, он ненадолго остановился и справил нужду, повернувшись к водохранилищу. В черной воде, манившей живых в свои глубины, отражалась яркая луна. Ветер, прошелестевший в траве, легонько подтолкнул его в спину. Он зашагал вперед, размахивая руками. Вода достигла груди, и водоросли, медленно покачиваясь на дне, сразу обвили его ноги, словно ждали этого. Тоскливо улыбаясь луне, он наблюдал, как собственное проклятое тело, полное неизбывной горечи обид и потерь, освобождается от грязной похоти и медленно скрывается под водой. Вот так лживые слова его дочери, невзначай сказанные торговцу рыбой, оказались пророческими.
На следующий день тело вдовца всплыло, и люди говорили, что ослепленная ревностью мать Кымбок наконец забрала его к себе.
Портовый город
В то самое время, когда попавший в сети вожделения несчастный вдовец опускался на дно, Кымбок скромно, словно невеста, сидела в кабине грузовичка и безучастно смотрела, как фары освещают бесконечно извивающуюся в горах дорогу. Что заставило ее покинуть родную деревню и направиться в незнакомый город? Жестокое обращение отца? Или любопытство, желание познать новый мир? Или необузданная склонность к распутству, ставшая после ее отъезда предметом обсуждения всей деревни? Или желание убежать куда-то из страха перед смертью, который после кончины матери давно опутал душу маленькой девочки? Нам не дано узнать, не был ли причиной всему ветер, что подталкивал ее во взрослый мир, тот самый, что родился на далеком морском берегу, пронесся через горы, облетел долины и принес с собой песню, которую она давно услышала на плотине водохранилища, где собирала лесные травы: