В тот день Кокчон за несколько секунд продемонстрировал сначала героическую отвагу, а затем глупую неосторожность. Правда, оставшись в живых, он доказал свои необыкновенные возможности, ведь другого грузчика на его месте просто расплющило бы в одно мгновенье. Расплата же за это была страшной. У него оказались сломаны ключицы и тазобедренные суставы, раздроблены тазовые кости, от ударов на черепе возникли большие гематомы. Люди говорили, что обошлось малой кровью только потому, что это был Кокчон, другой бы на его месте уже давно покинул этот свет, но Кымбок эти слова никак не могли утешить. Когда он наконец открыл глаза, она, уже знавшая от людей все подробности этого происшествия, спросила, почему он не уклонился от бревен, почему стоял? И Кокчон, с трудом открывая рот, произнес, делая паузу на каждом слове:
— Я… думал… что… опять… смогу… остановить… их.
Это был закон невежества. Кымбок наконец-то осознала сущность страха, затаившегося внутри абсолютной радости, испытанной ею. Это была трагическая сторона простоты, скрытая мощной плотью. Всего лишь раз, как пламя, вспыхнуло и тут же погасло его тело, а ей пришлось наблюдать, как оно, так ею любимое, нелепо погибает рядом с ней. Но она не сдавалась. Нет, она не могла сдаться. Потому что безмерно любила Кокчона, и этой любви уже отдала все, что имела. Кымбок, забыв себя, ухаживала за своим любимым, лежащим, как бревно. Часто переодевала его, сильно потеющего, в чистую одежду, вовремя обрабатывала раны, массировала руки и ноги, потерявшие чувствительность, чтобы вернуть им подвижность. И, заваривая лекарства перед дверью в комнату, впервые в жизни молилась, обращаясь неизвестно какому духу:
— Не знаю, как обращаться к вам, силы небесные, существа совершенные! Все, что есть у меня, все мои тайны и радости, все мои шаги, сделанные доселе, вся моя кровь и плоть желают одного. Пожалуйста, спасите его! В воздаяние за это я с радостью отдам все, что от меня потребуется, чего бы мне это ни стоило.
После того как Кокчон слег, самой насущной оказалась проблема выживания, надо было что-то есть. Имея лишь какие-то гроши, она все равно вызывала врача, покупала лекарства, и пришел день, когда ей пришлось добывать деньги. Но в этом городе, если и находилось дело для женщины, то только подработка на пристани. Кымбок так и сделала. Она скинула юбку, надела шаровары, как все работницы на подхвате, и отправилась на пристань, где потрошила рыбу, штопала прохудившуюся сеть, резала сардины для наживки и насаживала их на леску. Еще совсем недавно хозяйка, имевшая собственное дело, проворачивавшая сделки с владельцами судов на крупные суммы, она за сутки опустилась на самое дно жизни. Таковы законы мира. Целыми днями она носилась по пирсу, то спускаясь, то поднимаясь с него, бралась за любую работу, чуть не падала от усталости, однако полученных денег не хватало даже на лекарства, не говоря уже о том, чтобы поесть два раза в сутки. Какое-то время она подумывала, не заняться ли опять сушильней, но сразу отказалась от этой мысли, потому что такой бизнес не начать без капитала, и к тому же более всего ей не хотелось причинять ущерб торговцу рыбой. Пусть она покинула его, но, по ее собственным правилам, ей следовало выполнить некие обязательства перед ним. В то время она еще не знала, какая трагедия настигла торговца.
Наверное, только благодаря Кымбок, ее беззаветному уходу Кокчон наконец поднялся с постели. Однако его состояние по-прежнему вызывало опасения. Из-за разорванных связок на ногах и бедрах он мог ходить только с помощью костылей. В тот злополучный день бревна с торчащими ветками, падая, повредили его ребра и мышцы, из-за чего он каждую ночь стонал от боли. Сломанные кости острыми краями касались его мышц и нервных окончаний. Даже провалившись в сон, он метался от страшных видений, в котором умершие вставали и гонялись за ним. Часто среди ночи он просыпался со страшными криками. Кымбок не затыкала себе уши. Она развязывала бант на кофточке и прикладывала любимого к груди, как младенца. И шептала ему:
— Теперь никто уже не сделает тебе ничего плохого. Поэтому ни о чем не волнуйся и спи спокойно, любовь моя.
И Кокчон после вновь пережитых во сне страданий засыпал в объятиях Кымбок. Его сознание и тело, крепкое, как чугун, постепенно слабело. Ее усилия казались бесполезными, она словно пыталась собрать пролитую воду.