Он стоял и молчал, придумывая, как выйти из положения.
— Скажи-ка, что это? — спросил уездный начальник.
— Господин, я не смею сказать, — ответил посыльный.
— Кого ты боишься?
— Я боюсь господина.
— А тогда кого боюсь я? — рассердившись, спросил чиновник.
— Господин боится начальника.
— А начальство кого боится?
— Начальство боится неба.
— А небо кого боится?
— Небо только туч боится.
— А тучи кого боятся?
— Тучи больше всего боятся ветра.
— А ветер?
— Ветер боится стены.
— А стена боится чего?
— Стена боится мышей.
— А мыши чего боятся?
— Мыши ничего не боятся, кроме нарисованной вами картины, — набравшись духу, выпалил посыльный.
Чиновник только уставился на него гневными глазами, но не мог вымолвить ни слова».
Служащие и стража ямыня, как правило, ничего не получали за свою работу. Источником их доходов были все те, кто так или иначе от них зависел. Вымогательства, взятки, угрозы, прикрываемые «законом», — с помощью подобных средств служители ямыня обеспечивали себе заработок. Судопроизводство в феодальном Китае не знало состязательного процесса: местный чиновник, начальник уезда или губернатор провинции в одном лице совмещали судью, адвоката и прокурора.
Обличение вымогательства и взяточничества — одна из важнейших тем китайской литературы и фольклора. Вот, например, как высмеивается продажный судья в народной сказке «Сокровище».
«Некогда в одном ямыне разбиралось дело о краже драгоценностей. Воры знали, что начальник этого ямыня очень жаден, и они нашли способ передать, что хотят поднести ему сокровища и просят только, чтобы он проявил снисходительность и простил их. Начальник дал понять, что согласен.
— Господин, — сказали перед уходом воры, — сокровища, спрятанные в этой шкатулке, имеют одну особенность: человек, который будет владеть ими, должен быть честным и справедливым, если же на душе у него нечисто, то сокровища тотчас же исчезнут.
Чиновник-то знал себя — при таком условии он ни в коем случае не смел открыть шкатулку и взглянуть на драгоценности. Но однажды он не выдержал, приготовил угощение и пригласил чиновников, которые были у него в подчинении. Когда все трижды выпили, начальник достал красную резную шкатулку и сказал:
— Господа! В этой шкатулке спрятаны сокровища, но открыть ее может только справедливый человек, совесть которого совершенно чиста. Если шкатулку откроет человек с нечистой совестью, сокровища мгновенно исчезнут. Сегодня я специально пригласил вас затем, чтобы самый честный из вас открыл шкатулку.
Сказав это, начальник сел. Прошло много времени, чиновники смотрели друг на друга, не решаясь заговорить, а уж тем более приблизиться к шкатулке.
Начальник ямыня совсем расстроился. Тогда один из слуг, разливавший вино, сказал:
— Господин, разрешите мне открыть.
„Разрешить открыть шкатулку с такими сокровищами слуге — не очень-то подходящее дело“, — подумал начальник, но, делать нечего, пришлось согласиться. Гости заволновались, поднялись с мест и окружили шкатулку. Они толкали друг друга и ждали, вытянув шеи.
Наконец крышку подняли, и тотчас раздался крик начальника ямыня — шкатулка была пуста».
Гессе-Вартег оставил свои впечатления о суде и исполнении приговора, вынесенного в ямыне. «Мне в первый же день пребывания в городе Гуанчжоу пришлось быть свидетелем публичного наказания осужденного. Вблизи ямыня внимание мое было привлечено громкими ударами в гонг. Я осмотрелся и увидел странное шествие, какого не увидишь, пожалуй, ни в какой другой стране. За стражником, бившим в гонг, следовал человек со связанными за спиной руками. В окровавленные мочки его ушей были продеты палочки около 30 сантиметров длиной, на которых прикреплены бумажки с письменами. За ним шли двое солдат-стражников. На мои вопросы сопровождавший меня переводчик ответил, что это вор. „На бумажках, — продолжал он, — указаны имя преступника, его вина и род наказания. Он присужден к пятидесяти ударам палками. Вероятно, его ведут к мандарину. Хотите поглядеть?“
Мы примкнули к толпе народа, сопровождавшей шествие, и скоро достигли ямыня. Благодаря чаевым в несколько мелких монет было приобретено право входа. Едва стража ощутила в руках деньги, все двери для нас были открыты. Мы очутились на первом дворе ямыня, по трем сторонам которого тянулись темницы; затем через другие ворота прошли на второй двор, в глубине которого находился открытый со стороны двора судебный зал.