Китайская нация по традиции рассматривалась как одна большая семья, отцом и матерью которой (одновременно!) был император. В феодальном Китае имела широкое хождение поговорка: «Государь — отец и мать народа». Всем членам этого «семейства» предписывалось проявлять к императору сыновнюю любовь и почтительность.
По учению Конфуция, император стоял на вершине общества, основанием которого служила семья. Между семьей и государством, между главой семьи и государем Конфуций проводил параллель. Правитель считался отцом большой семьи, т. е. государства, и все подданные обязаны были повиноваться ему. Государи, учили конфуцианцы, должны требовать от подданных того, чего потребовал бы отец от своих детей; подданные должны относиться к государю как почтительное чадо к родителю.
Мнение императора считалось непререкаемым, и никто не смел усомниться в его правильности: если он назовет черное белым, а белое — черным, это не должно ни у кого вызывать сомнений. Неудивительно, что в народе широкое распространение получила поговорка: «Указывая на оленя, утверждать, что это лошадь» (чжи лу вэй ма). Этимология этой поговорки представляет определенный интерес. После смерти основателя первого централизованного китайского государства Цинь (III в. до н. э.) императора Цинь Шихуана его престол перешел к сыну Ху Хаю. Фактически же страной правил первый министр Чжао Гао, который намеревался захватить престол. Опасаясь, что сановники не подчинятся ему, он решил испытать их верность. Для этого Чжао Гао подарил императору оленя, сказав, что это лошадь. Император ответил ему: «Вы ошибаетесь, называя оленя лошадью». Когда же опросили сановников, то некоторые из них промолчали, другие сказали, что перед ними лошадь, а третьи — что олень.
В дальнейшем Чжао Гао уничтожил всех тех сановников, которые назвали оленя оленем. С тех пор выражение «Указывая на оленя, утверждать, что это лошадь» стало синонимом открытой лжи, подкрепленной властью и насилием, а потому не подлежащей опровержению.
Огромному большинству людей, населявших Срединное государство, император представлялся таинственным, сверхъестественным существом. Подданным почти не удавалось его видеть. За пределы дворца император выезжал в редких случаях — для жертвоприношений или посещения могил предков. Но и в эти дни народ заблаговременно удалялся с тех улиц, по которым должен был проследовать императорский кортеж.
Автор книги «Путешествие в Китай» (1853 г.) Е. Ковалевский так описал выезд маньчжурского императора Даогуана: «Когда хуан-шан (так называют китайцы императора в разговоре между собой) проезжает по улицам Пекина — что, впрочем, редко случается, — с них все сметают: прежде всего народ, потом грязь и всякий мусор; убирают балаганы и лавчонки со всяким хламом, прогоняют собак и свиней. Все переулки занавешиваются. Дорогу посыпают желтым песком. Прежде император всегда ездил верхом; теперь иногда показывается на носилках. Сидит он неподвижно, ровно, не поведет глазом, не повернет головой во всю дорогу, и потому-то любопытные иногда решаются взглянуть сквозь щель ворот или окна на Сына неба в полной уверенности, что их не заметят. В числе этих любопытных были и мы. Толпы солдат, слуг и всякого рода чиновников, всего человек до тысячи, сопровождали его, и это оживляло улицу, на которой воцарялась могильная тишина после всегдашнего гама и шума, господствующих на улицах Пекина». Почтительность, которую выражали императору, соответствовала его неограниченной власти. Каждое его слово выслушивалось с благоговением, и малейшее приказание исполнялось без промедления. Никто, даже брат императора, не мог говорить с ним иначе, как стоя на коленях. Только вельможам, составлявшим его повседневную свиту, разрешалось стоять перед Сыном неба, но и они должны были преклонять одно колено, когда говорили с ним. Почести воздавались даже неодушевленным предметам, которыми пользовался император: его престолу, креслу, платью и т. п. Самые высокие сановники империи падали ниц перед пустым троном императора или перед его ширмой из желтого шелка, которую украшали изображения дракона (символ могущества) и черепахи (символ долголетия).
В провинциях Срединного государства чиновники воскуривали фимиам при получении императорского указа и били челом об пол, обратившись лицом к Пекину. Имя императора считалось священным до такой степени, что письменные знаки, употребляемые для его обозначения, не могли уже служить для написания других слов. «Всяк да повинуется со страхом и трепетом» — такова фраза, которой обычно заканчивались императорские указы.