Оставаясь в Тянь-Тзине, Ситрева через многочисленных агентов своих все время поддерживала сношения с бежавшим в глубь страны двором императрицы, деятельно агитировала, уже подготовляя новое восстание в дальних провинциях, и с нетерпением ожидала вестей от Хако и Моту, после того, как после долгих ожиданий узнала из подложной депеши Будимирского, что он и агенты ее выехали благополучно в Европу, устранив препятствия. Она возблагодарила тогда Будду, но когда после этого прошел месяц и другой, а она не получала известий, Ситрева обеспокоилась. Прошел и третий месяц, прошел и четвертый… Беспокойство жрицы перешло в тревогу, которая все усиливалась и разрешилась наконец рядом депеш к ее агентам в Лондоне и Париже, японскому консулу в Гон-Конге и директору банка.
Из полученных ответов Ситреве стало ясно, что Будимирский чеки получил и уехал в Европу один, т. е. без японцев, куда-то исчезнувших, но… с женщиной. Полетели новые телеграммы, и вскоре Ситрева узнала, что в Лондоне и Париже Дюбуа получил деньги беспрепятственно и, где он теперь находится — банкам неизвестно…
Ситрева верила еще, верила глубоко Будимирскому, властные, пламенные глаза которого и теперь смотрели прямо ей в сердце, но… она могла думать, что Будимирского-Дюбуа постигло какое-нибудь несчастье… Ее беспокоила не участь денег, не потеря миллионов, а участь дела, судьбу которого она вручила первому мужчине, власть которого почувствовала она, всегда властвовавшая.
Собраться ей было недолго, но взять с собою свиту из китайцев, которые никогда не отрешатся от своего национального костюма, нельзя было, и ей пришлось ждать две недели, пока глава секты из Иокагамы не прислал ей трех японцев, членов секты, бывавших уже в Европе. С ними она и приехала в Гон-Конг, где без большого труда она напала, при помощи консула и его полиции, на следы Будимирского, Хако и Моту в Макао.
Здесь, однако, власти были португальские, и все старания и попытки японцев раскрыть преступление, которое они чувствовали, если не видели, — ни к чему не привели.
Хозяин японской гостиницы уверял, что вещи Хако, прожившего у него лишь сутки, перевезены были по его требованию в «Boa-Vista», а Дон-Хозе и прислуга его показывали, что японец в тот же день выехал в Гон-Конг, поужинав в незнакомой им компании. При помощи консульской ищейки Ситрева с японцами добралась и до гациенды на берегу перешейка, но, напугав старуху-дуэнью, не добилась и здесь ничего, убедившись лишь в том, что «миссионер» жил здесь, оставил здесь даже свою высокую жилетку и чемодан и уехал отсюда с Изою ди-Торро, вдовою русского офицера Бушуева.
Из Гон-Конга еще раз спрошены были агенты Лондона и Парижа, но, получив от них тотчас же ответ, Ситрева решила ехать в Европу и отправилась с японцами на первом же пароходе. Метис, который в Макао прослышал о том, что «ищут пропавших японцев», благоразумно не показывался в гациенде, покуда там не побывала «экзотическая следственная комиссия», как в насмешку называл Ситреву «генерал-секретарь» Макао, но как только Ситрева вернулась в Гон-Конг, он бросился к старухе-дуэнье, с которой посоветовавшись, решил ехать в Ниццу с целью помочь в случае нужды Изе.
Морское путешествие совершилось безо всяких приключений, но на Ситреву оказало немалое влияние. Сперва чуждавшаяся «варваров», она пробыла первые три дня в каюте почти безвыходно, но мало-помалу стала привыкать к тому, что она одна среди европейцев-врагов, стала появляться за табльдотом, интересоваться даже этими врагами. Прежде чем быть жрицей и «богиней» секты своей, Ситрева была женщина, которую разбудил Будимирский и для которой Криницкий был только сном, и эта женщина не могла оставаться равнодушной к тому восторгу, который вызывала среди пассажиров ее восточная опьяняющая красота. Чаще и чаще она проводила вечера на палубе, около Сингапура она уже ответила на какую-то любезность блестящего французского офицера, раненого в отряде генерала Вуарона и возвращающегося во Францию, а когда стимер вступал в Красное море, она уже по часам беседовала с ним.
В Средиземном море уже Ситрева была другой женщиной, — европейская цивилизация, с которой она до сих пор была так поверхностно знакома, страшно повлияла на ее тонкий ум и чуткое сердце, и, быть может, первым результатом влияния этого было то, что властный образ Будимирского постепенно исчезал из ее воображения… Его место занимал не капитан д’Анжу, хотя, как мужчина, он не мог не нравиться ей, но десятки, сотни изящных, образованных, вежливых европейцев, которые «варварами» уже не казались ей.