— Ду Хун, ты ничего не смыслишь, не смыслишь! Ты слепая! Что такого в пении? Ты же не глухая, не немая! Ну споёшь ты, и что? Какое тут особое коррекционное обучение требуется? Понятно? Нет, так тебе и непонятно! Коррекционное обучение означает, что ты лёгких путей не ищешь, заставляешь себя делать то, на что неспособен. Например, когда глухие поют, инвалиды-колясочники танцуют или умственно отсталые что-то изобретают. Только там можно продемонстрировать чудеса обучения и школы! Одним словом, когда инвалид, преодолев бесчисленные трудности, пройдя через огонь и воду, сумеет сделать, и сделать хорошо что-то, что ему не по силам, только тогда он обретёт способность вызывать симпатии людей, становиться героем своего времени, сотрясать общество. Ты слепая, ну, споёшь, что тут такого? Рот-то на месте. А вот играть на пианино сложно! Слепым труднее всего играть на пи-а-ни-но, ты понимаешь? У тебя такие данные, как можно не дорожить?! Ах ты, лентяйка! Надо вызвать в школу твоих родителей!
Ду Хун не стала звать родителей, пошла на уступку. Учительница игры на пианино, как заправский столяр, сделала для девочки стульчик для пианино и поставила перед инструментом. Училась Ду Хун с изумительной скоростью, и всего через три года сдала экзамен за восемь классов. Она сотворила чудо.
Во втором классе средней школы чуду пришёл конец, причём конец ему положила сама Ду Хун. Она наотрез отказалась садиться за инструмент.
Причиной стало одно выступление на благотворительном гала-концерте, устроенном в знак «любви» к инвалидам. На концерт пришли многие знаменитости, все сплошь бывшие звёзды кино и телевидения и популярные певцы. Ду Хун, выступавшая по особому приглашению и наряженная по случаю в длинную юбку в пол в форме колокольчика, тоже приняла участие в этом вечере. Она собиралась сыграть трёхголосную инвенцию Баха. Это полифоническое сочинение, в котором особый акцент делается на слаженной игре обеими руками. Очень сложно. Если честно, то Ду Хун лучше разучила двухголосную инвенцию, но учительница приободрила, сказав, что если уж выступать, то выступать со сложным произведением. Это было первое настоящее выступление, и Ду Хун, оказавшись на сцене, ощутила неловкость и напряжение в руках. Даже безымянные пальцы внезапно утратили былую автономность и подвижность, не демонстрируя той хорошей формы, когда они, казалось, работали сами по себе. Если уж раскладывать по полочкам, то «слабость безымянного пальца» всегда представляла для Ду Хун проблему, с которой она почти справилась, потратив кучу времени. И тут, на таком важном мероприятии, старая проблема снова дала о себе знать.
Единственное, что могла сделать Ду Хун, чтобы хоть как-то компенсировать слабость безымянных пальцев, — напрячь кисти, ударяя безымянными пальцами по клавишам, но пальцы сбились с ритма, да так, что Ду Хун самой противно было слушать. Разве это Бах? Ну где же это Бах?!
Ду Хун была перфекционистом. Ей хотелось одного — остановиться. Остановиться и начать заново. Но это же не репетиция, а концертное выступление. Ничего не оставалось, как продолжить с грехом пополам играть. Настроение резко испортилось. Ду Хун стало так паршиво, словно она проглотила кучу мух, руки то и дело допускали ошибки. Она играла и вполовину не так хорошо, как на репетиции. Ду Хун совсем отчаялась и перестала стараться. Душу наполнило невыразимое уныние.
Много раз хотелось разреветься, но хорошо, что Ду Хун сдержалась. Непонятно как, но она всё-таки доиграла до конца. На последней ноте Ду Хун от переполнявшей её обиды подняла руки и, держа кисти в воздухе, растопырила пальцы, а потом, словно так и задумано, Ду Хун задержала дыхание и ударила сразу всеми пальцами на клавиши и стала ждать. Когда стих последний звук, Ду Хун вдохнула, подняла руки и жестом показала, что закончила. Вот теперь всё. Трёхголосная инвенция обезображена до крайности. Настоящий позор. Настоящий провал. Наконец Ду Хун не выдержала, и на глаза навернулись слёзы. Но тут раздались аплодисменты. Очень-очень громкие и долго не смолкавшие. От нахлынувших чувств Ду Хун вскочила с места. Поклонилась. Потом ещё раз поклонилась. В этот момент ведущая начала расхваливать игру Ду Хун, употребив подряд пять или шесть прилагательных, а потом ещё и кучу витиеватых сравнений. Короче говоря, получалось, что играла Ду Хун прямо-таки идеально. Ду Хун тут же расхотела плакать — вместо этого в душе воцарилось спокойствие. Ледяное спокойствие. Ду Хун осознала, что она в конечном итоге всего лишь слепая девочка, которой была и навеки останется. У таких, как она, в мире единственное предназначение — вызывать у окружающих снисхождение и сочувствие. То, что слепая может вообще хоть что-то сыграть на пианино, — уже достижение.