Проблема в том, что красотой нельзя пользоваться, её надо понимать.
Ша Фумин разнервничался, он прямо-таки сгорал от нетерпения. В душе он метал гром и молнии, а толку? Оставалось только сдерживаться, сидеть в комнате отдыха. Он хрустел пальцами, словно монах, перебирающий жемчужные чётки, и пытался углубиться в медитацию. Но как можно было медитировать, если сердце тихо перекатывалось в груди?
Связан ли он с этим миром? Определённо, да. Связан. Должен быть связан. Он действительно находится внутри этого мира, а ещё в этом мире есть одна девушка по имени Ду Хун. Прямо рядом с ним. Однако их с Ду Хун разделяет «красота», прямо-таки изолирует. А значит, он с этим миром никак не связан. От этой внезапной мысли у Ша Фумина внутри всё похолодело, и сердце глухо ухнуло вниз. Для этого мира он, Ша Фумин, всего лишь условность, в противном случае мир — это условность.
Проблема в том, что красота обладает силой. Ни с чем несравнимой притягательной силой. С другой стороны, она придаёт тебе движущую силу. Она заставляет тебя, вынуждает тебя, требует как-то реагировать. В этом смысле Ша Фумина привлекла не собственно «красота» Ду Хун, а то, что режиссёр принялся нахваливать «красоту». Что же такое красота делает с людьми? Что за магия кроется в ней?
«Красота» промучила Ша Фумина неделю, а потом он не выдержал. Улучив момент, он тайком вызвал к себе Ду Хун под предлогом того, что хочет взглянуть на её «работу». Ду Хун вошла. Ша Фумин закрыл дверь, нащупал выключатель на стене, щёлкнул и включил свет. Лампа горела тускло, так же тускло, как зрачки Ша Фумина. Зачем вообще было зажигать свет? Ша Фумин подумал-подумал, но ничего не придумал и сказал:
— Хорошо.
А сам вдруг невольно напрягся, не к месту засмеялся, а потом весёлым, можно даже сказать игривым тоном сказал:
— Ду Хун, все говорят, что ты красивая. Не могла бы ты мне рассказать, в чём заключается твоя «красота»?
— Вы шутите, господин директор, — тактично ответила Ду Хун. В такие моменты, что, кроме скромности, поможет сохранить выдержку? — И остальные тоже шутят.
Ша Фумин сдержал усмешку и со всей серьёзностью заявил:
— Это не шутка!
Ду Хун опешила. Серьёзность Ша Фумина её почти напугала.
— Откуда же мне знать… Я, как и вы, ничего не вижу.
Ответ не был неожиданностью, но застал Ша Фумина врасплох, даже не просто врасплох, если быть точным, то Ша Фумин получил неожиданный удар. Верхняя часть тела дёрнулась, словно в него всадили нож или стукнули со спины. Даже непосредственная обладательница «красоты» и та ничего не знала. Это наполнило душу Ша Фумина непередаваемой грустью. Грусть ничем себя не проявляла, хотя могла бы клокотать.
Ша Фумин испытывал беспредельную усталость. Он решил отказаться, отказаться от сбивающей людей с толку, обманчивой «красоты», однако недооценил её возможностей. Красота соблазнительна, она обладает привлекательностью, перед которой невозможно устоять. Это водоворот, нескончаемый, опасный и сводящий с ума. Ша Фумин попал в него и начал тонуть.
«Красота» — это бедствие. Она обрушивается на тебя, мягко и медленно.
А желудок всё болел. Он не должен был так болеть. Теперь боли начинались на два часа раньше обычного.
Снося боль, Ша Фумин ни с того ни с сего вдруг возненавидел того режиссёра, а ещё тут бабу, которая с ним приходила. Если бы обычные клиенты вдруг сказали Ду Хун: «Ах, девушка, вы такая красивая!», разве бы Ша Фумин принял бы их слова близко к сердцу? Да ни за что. А тут как назло деятели искусства, да ещё на таком красивом китайском, как дикторы на радио. Да им вообще не стоило вторгаться на территорию «Массажного салона Ша Цзунци»! Деятели искусства и есть виновники всех бед. Недаром Платон хотел изгнать всех поэтов и художников из своего идеального государства. И правильно! Они только и занимаются, что демагогией. Разумеется, это он в сердцах. В глубине души Ша Фумин был благодарен режиссёру и той женщине. Он благодарил их за открытие. После их открытия в его жизни началась пусть и мрачная, будоражащая сердце, но тёплая весна.
А если началась весна, то далеко ли лето? Ша Фумин дышал Ду Хун, словно ароматами цветка жасмина.
И всё же Ша Фумин страдал. Он быстро осознал, что, даже влюбившись, слепые всё равно зависимы от чужого мнения. Слепые, как и обычные люди, когда речь заходит о любви, в решающий момент особенно трепетно относятся к внешности избранника. Но в одном всё же отличаются: слепцы волей-неволей принимают во внимание оценку других людей; как в арифметике, раз за разом пересчитывают, полученный ответ вроде бы и личный, но на самом деле общий. Слепые всю жизнь существуют в рамках чужих оценочных суждений. Никакого «я» нет, есть только другие, режиссёры и им подобные. И вот внутри этих чужих оценок слепые влюбляются «с первого взгляда», у них ёкает сердце при виде красоты или же они поражаются чьему-то невиданному очарованию.