- Что случилось? – спросила я пару дней назад у плачущей навзрыд девушки. Сакнайт сидела прямо на полу своего дома. Когда я вошла, она лишь подняла испуганный взгляд, порываясь вскочить, но увидев меня, опустилась обратно.
- Мою шкуру порезали. – сквозь слезы произнесла девушка.
- Какую шкуру?!
- Вот! – Сакнайт не прекращая лить слезы, протянула мне шкуру, порезанную на мелкие лоскуты. Я с трудом узнала в ней темно-серую с серебристым отливом шкуру пумы, ту самую, что младший принц когда-то бросил под ноги девушки.
- Чим?
- Да. – тихо ответила Сакнайт и еще сильнее захлебнулась в слезах.
- И чего ты расстроилась? – я присела рядом с девушкой. Ругая себя, что вообще отдала эту шкуру в приданое принцессе. Если уж быть совсем правдивой, я передала ее практически сразу, после того памятного дня. А вот забрать все руки не доходили. – Это же не твое.
Сакнайт кинулась мне на грудь и заревела еще горше.
- Это память, тетушка, просто память…
- Эх, Сакнайт! – мне только и оставалось, что гладить девушку по волосам, ожидая пока ее слезы иссякнут сами. – Это память не только для тебя. - Было откровенно жаль и Чима, и Сакнайт. Из них бы вышла прекрасная пара. Но жизнь парой так непредсказуема. И вот чужая жена, не забывшая первую любовь, и озлобленный на весь белый свет парень. – Поплачь, милая, поплачь. Небось, полегчает.
А сегодня он ее оскорбил. При всей деревне, назвав гулящей девкой. От кровавой расправы его спас только Золин. Остановив даже не бой, а скорее избиение, потому, что младший принц защищаться и не думал. И теперь Чима закрыли в лазарете, а Сакнайт боится высунуть из дома нос. И только Быстрая Стрела ходит по деревне, пыхтя, как обиженный ежик. Ему не дали смыть позор кровью.
А Зиянья уговаривает меня, промыть мальчишке мозги.
- Китлали, я знаю, ты сможешь. У него ведь больше нет никого, кроме нас.
- Я попробую! – все же сдаюсь я на ее уговоры.
И топаю в лазарет.
Мигель с Коаксок лишь открывают мне дверь, чтобы тут же оставить наедине с беспокойным пациентом. Испанец привязал руки Чима к изголовью, потому что тот срывает бинты и не дает себя лечить. А вот закрыть рот парню не догадались, чем тот и пользуется, поливая своих лекарей грязью.
- Не стыдно!
Я нахожу табуретку, на которую и сажусь, поставив ее у кровати.
- О, пришла! Сестрица! – лицо ацтека похоже на кровавое месиво, но он продолжает изгаляться. – Что, тоже явилась пожалеть? Или поучить уму разуму?
- Нет, вот думаю, если я тебе рот мылом промою, это сильно задержит твое выздоровление? Или не очень?
- А я не хочу выздоравливать!!! Как вы не понимаете, все! Я сдохнуть хочу! Сдохнуть! – надрывая горло и разбитый рот, кричит Чим. Он, хрипя, пытается подняться, но связанные руки не пускают. И парень вновь роняет голову на подушку, издавая болезненный то ли стон, то ли свист, а с губ скатывается струйка крови.
И я действительно вижу перед собой запутавшегося мальчишку. Достаю из оставленной плошки с щелоком тряпку и аккуратно вытираю эту струйку. И не задумываясь, провожу по черной жесткой шевелюре.
- Перестань вести себя как дерьмо. Я знаю, ты намного лучше, чем пытаешься казаться.
Чим кривит опухшие и избитые губы.
- Нет, сестрица, я дерьмо и есть!
Глаза у парня почти не открываются, но с них скатывается одинокая слеза. И Чим снова морщится, словно я заметила то, что для меня не предназначено.
Мы молчим.
Я сижу. А он лежит, то открывая, то вновь закрывая глаза. Время от времени кося на меня опухшим глазом, где все больше наливается синяк. Примочку на травах, снимающих отек, Чим выкинул. Но я вновь набираю холщовый мешочек растертой до состояния каши травой и прикладываю к самым темным фиолетовым пятнам.
- Зачем это все? Зачем? Мне не надо ничего без нее. Жизни не надо! Зачем мне такая жизнь?
- Это не тебе решать, маленький принц! – я все же прилаживаю примочку. – Не двигайся, ставить больше не буду!
Чим слушается.
- Знаешь, там, где я родилась, говорят, что жизнь – штука полосатая. И за каждой черной полосой, обязательно будет белая. Надо только подождать.
Чим молчит, лишь вновь кривит губы в усмешке. Совсем как его брат.
- Я сам все испортил. – произносит он тихо. – Но я не могу без нее.
- Я знаю. – я действительно понимаю его. И мне даже не трудно поставить себя на его место. Лишь стоит представить, что у меня отберут Уанитля. – Но ты должен! Так распорядились боги и не тебе их судить! – индейцы по-своему очень религиозны, и я стараюсь сыграть на этом. – Разве может сын великой династии Акамапичтли вести себя как обиженный на весь мир ребенок.